Герменевтика как метод в психотерапии или почему необходима терапия жизненного мира

Посвящается Геннадию Колтуну

 

Предисловие

Фокус, в котором я решил подойти к функции понимания в терапии достаточно прост и понятен. Человек как организм взаимодействует со средой. В различных моделях психотерапии говорят либо о творческом приспособлении организма со средой, либо о его адаптивном поведении. В том смысле, что патологиями являются проблемы с творческим приспособлением или дезадаптивное поведение. И вот средой для человека разумного в том числе являются и смыслы, мир идеальных понятий, культура в широком смысле слова. К ним человек тоже должен творчески приспосабливаться. Более того, именно смыслы, в формализованной или как говорят феноменологи "допредикативной" форме являются средством адаптации человека к среде (а дальше читайте Выготского и весь деятельностный подход в психологии). И, если принять все это за истину, получается, что развитие творческого приспособления (как цели терапии), невозможно без развития навыков оперирования смыслами или интерпретации феноменов, появляющихся на границе контакта. И если мы говорим про психотерапию, то интерпретация феноменов как ключевой процесс психотерапии происходит в двух плоскостях: в плоскости интерпретаций собственных феноменов клиентом и его клиентов терапевтом. Можно ли в этом процессе говорить про правильные и неправильные интерпретации и где заканчивается феноменальное поле наших клиентов, до каких границ должна расширяться сфера интерпретации феноменов - об этом моя статья. Ах да, дисциплина, которая занята интерпретацией феноменов - эта герменевтика, которая благодаря философам из дисциплины по толкованию священных текстов стала дисциплиной, позволяющей понимающе приблизиться к осознанию собственного существования.



 

Философская герменевтика как терапевтическая дисциплина

Понимание клиентом себя и психотерапевтом клиента, того, что он говорит, как он себя чувствует, как осмысливает себя, с самого появления психотерапии находится в самом центре психотерапевтического процесса. Причем роль понимания клиентом самого себя и всего, что с ним происходит (Фрейд, насколько я помню, считал, что таким образом расширяется зона Эго относительно психических процессов), оказывается чуть ли не ключевым фактором эффективности психотерапии. Различные процессы понимания (клиента и терапевта), включены в психотерапевтическую практику на каждой сессии и почти на всех этапах терапии. Но не все, что касается роли понимания в психотерапии, попадает в фокус внимания психотерапевтов и, как следствие, на практике не реализуется весь терапевтический потенциал, который есть у процедуры, процесса или "состояния" понимания. Впрочем, это не констатация факта, а констатация наличия надежды автора на то, что освоение им всего потенциала понимания как метода резко улучшит качество его работы. :)

Меж тем, именно на развитие практики понимания направлена герменевтика как специальная дисциплина. Более того, в 20 веке эта дисциплина ушла далеко от своей изначальной цели - толкования священных текстов и произведений искусства, для чего она поначалу предназначалась, и появилась философская герменевтика, которая самым непосредственным образом повлияла на феноменологическую психотерапию в большинстве ее версий.

В этой статье я не столько буду пытаться доказать важность и нужность применения герменевтических методов в психотерапии, сколько покажу, что в самих уже сформированных школах психотерапии неотрефлексированно присутствуют базовые подходы к использованию методологически оформленных методов понимания (что я и буду в дальнейшем понимать как герменевтику). Они разные, решают разные задачи, но вполне явны и могут в отрефлексированном виде использоваться в практике психотерапии. И конечно, в этом и состоит мой главный тезис, именно эти методы оказываются ключевыми факторами успеха разговорной психотерапии. Особенно, если учесть контекст происходящих в психотерапии как профессиональной деятельности процессов и дополнить используемые методы понимания инструментарием, разработанным в философской герменевтике. Именно такую версию психотерапевтической герменевтики я предложу в качестве финала этой статьи. 

Впрочем, попытка использовать философскую герменевтику в психотерапии, с необходимостью приводит к радикальному расширению ее предмета, ибо контекст, в котором запускается процесс понимания, и который последовательно конуептуализируют различные философские дисциплины, значительно превосходит все, что по привычке попадает в поле внимания психотерапевта. Впрочем, различные версии психотерапии постоянно сталкиваются с необходимостью расширения собственных институциональных границ, не столько по причине своей внутренней динамике, сколько по причине трансформаций самого мира человека, о чем в первую очередь и рассуждают философы.

Вот и мы попробуем сделать набросок того, куда дальше может двинуться психотерапия, если она попробует внимательно отнестись к рефлексии оснований собственного метода понимания.



 

Роль понимания в психотерапии

К определению роли понимания в психотерапии можно подступиться с разных сторон. Психотерапевт с философским образованием мог бы начать с того, что зафиксировал бы множество конкретных методов понимания, которые присутствует в психотерапевтической практике. Например, он бы говорил про психодиагностику, феноменологическое описание “внутреннего мира” клиента в стиле, который прекрасно представлен в “Общей психодиагностике” Карла Ясперса. Именно в этой работе впервые огромное значение уделялось попытке понять, что переживает пациент с той или иной психопатологией. Априорно предполагалось, что идентифицировать то или иное отклонение можно через похожие или идентичные переживания. Переживания же как эмпирические факты брались из самоописаний пациентов. У Ясперса феноменологическое описание внутреннего мира пациента еще не обладало терапевтическим характером, а само понимание было мало связано с эмпатией как терапевтической функцией.

Как раз исключительно как терапевтическую процедуру метод интерпретации использовал психоанализ. Правда, в психоанализе интерпретация не была предназначена для понимания клиентом самого по себе. Скорее интерпретация изначально предназначалась для преобразования неупорядоченных аффектов (как следствий неврозов) в структурированный, интегрированный и охваченный “Я” поток переживаний.

Понимание стало ключевым аспектом процесса психотерапии во время появления гуманистических психотерапий, которые достаточно жестко провели водораздел со своими оппонентами через феноменологический метод, под которым понималось выявление и предъявление клиенту феноменов его существования для последующей интерпретации их самим клиентом с целью упорядочивания и связывания их в единый интегрированный опыт, через рамку своих ценностей, этической онтологической рефлексии.

Общий подход к пониманию феноменов собственного существования как сердце психотерапии можно продемонстрировать следующими словами Эрнесто Спинелли:

 

“Феноменология, обращающаяся к психологическому исследованию, пытается понять более адекватно ситуацию человека в той форме, в которой она проявляется в живом, конкретном опыте. [Такая ситуация] включает в себя не только наблюдаемые, поведенческие данные опыта, но также целую область состояний интер-реляционного бытия, подлежащих интерпретации и включающих такие моменты как мгновения радости, абсурдности, тревоги, смущения и так далее. Иными словами, феноменологическое исследование охватывает все возможные переживания, доступные человеческой рефлексии. Феноменология стремится установить совокупность более адекватных критериев для исследования феноменов в том виде, в каком мы в действительности проживаем и испытываем их”. ЭРНЕСТО СПИНЕЛЛИ. ИНТЕРПРЕТИРУЕМЫЙ МИР. ВВЕДЕНИЕ В ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКУЮ ПСИХОЛОГИЮ (ГЛАВА 7. ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ). http://horizon.spb.ru/images/downloads/review/pdf/2014/2/2014-3-2_144-158_%D0%A1%D0%BF%D0%B8%D0%BD%D0%B5%D0%BB%D0%BB%D0%B8_%D0%AD.pdf

 

Однако, чтобы разобраться с пониманием как конкретным методом психотерапии надо копнуть глубже и замахнуться на доказательство следующего тезиса: в любой разговорной психотерапии понимание имплицитно или эксплицитно было основным лечебным фактором.

Чтобы доказать этот тезис я предлагаю для начала упростить тезис Спинелли до двухшагового алгоритма. Любая психотерапия состоит из решения двух задач:

  1. Необходимо выделить феномены существования клиента.
  2. Необходимо помочь клиенту дать интерпретацию этих феноменов (интерпретация - один из способов понимания).

В таком упрощении есть только одно “но”. Как учат нас философские герменевты, само выделение феноменов уже и является первым актом понимания, базирующемся на некотором пред-понимании, пред-мнении, которое и подтверждается или опровергается последующей интерпретацией.

Тем не менее выделенный выше алгоритм можно считать общим для большинства психотерапевтических школ. Именно они и фундируют дальнейшие интерпретации феноменов клиента. Давайте посмотрим, каким образом понимание участвует в психотерапевтическом процессе в основных моделях психотерапии и попробуем разобраться в разнице этих подходов.

 

Интерпретация как метод психотерапии. Теория личности как фабула интерпретации

Интерпретация как терапевтический метод в том или ином виде присутствует во всех ключевых школах психотерапии. В психоанализе и дазайн-анализе это прямая интерпретация того или иного материала клиента через определенную фабулу (“мироотношения” в дазайн-анализе, объектных отношений и т.д. в психоанализе - те самые базовые модели пред-понимания и интерпретации феноменов клиента). 

В гуманистических направлениях вроде роджерианской клиенто-центрированной терапии - это создание условий для спонтанных инсайтов клиента, где инсайт и есть высшая форма понимания. В когнитивно-поведенческой терапии - это экспликация бессознательных мыслей клиента в рамках Модели ABC и преобразование дезадаптивных мыслей в адаптивные (совместная переинтерпретация клиентом и терапевтом ситуации клиента с целью получения более адаптивной мысли). 

Все эти методы имеют целью реинтеграцию опыта клиента посредством усилий сознания по реорганизации различных феноменов его существования через придание им нового смысла, и переживания по-новому сконфигурированных феноменов. Т.е. в них предполагается, что клиент воспринимает реальность и соотносит свои действия и переживания с ней сквозь призму определенной когнитивной схемы. Через трансформацию этой схемы (посредством выведения ее на свет, понимания, откуда и зачем она взялась и трансформации в более адекватную модель), можно получить новую перспективу осмысленного действия в старых и новых ситуациях, а, главное, для новых эмоций и чувств. Так, с помощью трансформации когнитивной схемы реинтегрируется опыт клиента.

Здесь можно немного коснуться различных методов телесной терапии, которая утверждает, что ту же психологическую травму можно преодолеть на уровне работы с телом без всякого осознания и вербализации (это тезис того же Питера Левина в рамках его соматической терапии). Но согласимся, что эти методы вряд-ли можно отнести к разговорной психотерапии. Скорее телесные практики, если мы их используем для работы с эмоциональной сферой, оказываются сопутствующими психотерапии. Беда в том, что ориентация только на работу с телом, исключая сознание, не соответствует принципам холизма, который испокон веков, с самых ранних версий экзистенциальной терапии провозглашался главным принципом любой техники работы с человеком. 

При этом основой любой холистической интеграции становится сознание, которое любые неинтегрированные части своей самости ассимилирует через рефлексию и включение в жизнедеятельность личности.

Здесь стоило бы подчеркнуть одну методологическую особенность психотерапевтической теории, которая сама по себе выполняет как правило 2 функции:

Во-первых, она строит картину происходящего в терапии (так называемая частно-дисциплинарная картина мира), чтобы, опираясь на нее, терапевт понимал, что происходит в терапии с клиентом и с ним, чтобы действовать с прогнозируемыми результатами (пусть прогноз будет касаться только его личного уровня тревожности).

Во-вторых, психотерапевтическая теория базируется на объяснительной модели, из которой терапевт берет схемы интерпретации процессов, происходящих с клиентом, и использует в качестве психотерапевтических интервенций, которые он осуществляет через интерпретацию (объяснение происходящего с клиентом для самого клиента).

В какой степени терапевтическая теория выполняет эти две функции - вопрос отдельного исследования, однако в такой интерпретации психотерапевтическая теория не столько направлена на построение частнодисциплинарной онтологии процессов, происходящих с клиентом как они есть сами по себе, объективно, сколько выступают в качестве инструмента понимания, направленного на обслуживание этого самого понимания.

 

Человеческое существование как понимающий феномен

Если интерпретация в той или иной степени присутствует в любых версиях терапии (а что вы хотите, если клиент хочет ПОНИМАТЬ, что происходит с ним в жизни и в терапии?), вам придется отвечать ему на вопросы, ИНТЕРПРЕТИРУЯ различные аспекты его реальной жизни (феномены) через те или иные терапевтические понятия.

И здесь стоит начать с первого фундаментального различия основ различных моделей психотерапий. Если для одних школ методы понимания по сути являются всего лишь разновидностями психотерапевтической техники, то для других понимание является фундирующим процессом человеческого существования в принципе и психотерапии, которая направлена на то, чтобы что-то сделать с этим существованием, в частности. Речь в первую очередь про хайдеггериански-ориентированную экзистенциальную психотерапию (школы Медарда Босса и Людвига Бинсвангера прежде всего). 

В построении своей теории эти школы ориентируются на следующий тезис Мартина Хайдеггера из его “Бытия и время”:

 

“Взятая предметно-содержательно, феноменология есть наука о бытии сущего — онтология. В данном прояснении задач онтологии возникла необходимость фундаментальной онтологии, которая имеет темой онтологически-онтически особенное сущее, присутствие, а именно так, что ставит себя перед кардинальной проблемой, вопросом о смысле бытия вообще*. Из самого разыскания выяснится: методический смысл феноменологической дескрипции есть толкование. λόγος феноменологии присутствия имеет характер έρμηνεύειν, герменевтики, через которую бытийная понятливость, принадлежащая к самому присутствию, извещается о собственном смысле бытия и основоструктурах своего бытия. Феноменология присутствия есть герменевтика в исконном значении слова, означающем занятие толкования”. Хайдеггер М. Бытие и время. М.: Ad Marginem, - 1997. С. 37.

Мы не будем углубляться в то, какую роль пониманию придавали представители экзистенциальных психотерапий - это достойно отдельного исследования. Достаточно сказать, что придание пониманию онтологического статуса в философии Хайдеггера и последующее использование этого тезиса в качестве рамки в психотерапии можно рассмотреть как отдельный полюс отношения к понимаю в психотерапии. 

Более детального рассмотрения на мой взгляд заслуживает использование понимания как конкретной психотерапевтической техники.

 

Технологичная интерпретация vs. спонтанная интерпретация

Понимание как процесс в психотерапии совершенно невозможно обойти, если мы будем говорить про один из ключевых методологических водоразделов, который существует между директивными и недирективными версиями психотерапий. Если первые условно можно представить как совместный для клиента и психотерапевта процесс реинтеграции опыта клиента с помощью понимания, в котором терапевт является ведущим, то вторые ориентируются на создание условий для самостоятельных инсайтов клиентов, ведущих к реинтеграции опыта. Самостоятельных потому, что они не вызывают сопротивления клиентов. Именно между этими полюсами располагаются действия психотерапевтов в тех или иных ситуациях. Но также именно эти полюсы проводят фундаментальный водораздел между философиями, которые стоят за каждой из версий психотерапий. 

Водораздел этот касается роли свободного выбора, роли осознанности и воли клиента как атрибута человеческой природы. Если вторые ориентируются на свободную волю клиента, то первые заявляют, что для осуществления свободного выбора клиенту еще надо созреть и дорасти (как и куда будет расти клиент будет решать конечно терапевт). Впрочем, представители обоих полюсов работают через понимание и относятся к нему как ключевому психотерапевтическому фактору. Давайте посмотрим, как они это делают.

 

1. Роль понимания в интеграции отщепленных частей внутреннего мира с точки зрения современного психоанализа 

Разбор функций, содержания и обоснования техники интерпретации в психоанализе достойны самостоятельного исследования. Поэтому мы вообще здесь не будем говорить о роли интерпретации как психоаналитической техники. Мы возьмем более локальную и свежую версию психоаналитической техники - терапию, фокусированную на переносе (ТфП) Отто Кернберга с его коллегами.

Если очень грубо базовыми предпосылками этого подхода являются теория объектных отношений и концепция переноса.

Предельно вульгаризируя, объекты в рамках теории объектных отношений - это мама, папа и сиблинг, отношения с которыми становятся прототипом любых отношений человека. Объекты связывают и формируют самость через процесс катектирования, отзеркаливания (эти функции были описаны и введены в оборот Хайцом Кохутом) и т.п. Теория объектных отношений - это не только крайне простая объяснительная схема психических процессов, но и крайне простая интерпретативная схема, которая используется терапевтом как бы неявно для него. Например, в случае пограничных расстройств личности в модели Кернберга рисуется картина, согласно которой человек отщепляет от себя те или иные свои части и делегирует (проецирует их) другим людям, которые похожи на объекты, выступающие в процессе взросления источником непереносимых психикой аффектов. В присвоении себе этих частей и заключается терапия. 

Здесь я позволю себе привести выдержки из книги “Психотерапия, фокусированная на переносе при пограничном расстройстве личности. Клиничекое руководство”, в которой описан механизм работы психотерапии, фокусированной на переносе:

 

“Аффекты — это врожденные процессы, которые проявляют себя на ранних стадиях развития человека. По мере того как аффекты, связанные с конкретным диадами отношений, группируются в более объемные позитивные и негативные сегменты, конституционально и генетически детерминированные переживания позитивных и негативных аффектов постепенно организуются в более широкие влечения, задействующие мотивацию. Вознаграждающие, приятные аффекты организуются в либидо, в то время как болезненные, аверсивные, негативные аффекты организуются в агрессию. Именно аффективно обусловленное развитие набора внутренних объектных отношений, основанных на взаимодействиях, прожитых и затем обработанных бессознательными процессами фантазирования, оказывается запечатленным в памяти и становится внутренним миром объектных отношений человека — то есть, образами себя и объектными репрезентациями с их аффективным зарядом. Далее, аффекты являются «строительными кирпичиками» влечений, они сигнализируют об активации влечении в контексте конкретных интернализованных объектных отношений.

В ходе развития ребенка множество аффективно заряженных переживаний интернализуется таким образом, что, с одной стороны, выстраивается сегмент психики, состоящий из идеализированных образов, основанных на удовлетворяющих переживаниях, с другой — состоящий из негативных, аверсивных, враждебных образов. На ранних этапах развития в психике происходит активное разделение этих сегментов.

У нормально развивающегося ребенка в течение первых нескольких лет жизни происходит постепенная интеграция этих крайних хороших и плохих репрезентаций себя и других, что приводит к формированию внутренних, более сложных и реалистичных репрезентаций себя и объектов, отражающих реальность: каждый человек—это комбинация хороших и плохих качеств, и он иногда способен быть удовлетворяющим, а иногда — фрустрирующим.

У пациентов, идущих к тому, чтобы развить пограничную патологию, этот процесс интеграции не происходит, и устойчивое разделение между идеализированными и преследующими сегментами пиковых аффективных переживаний продолжает оставаться в качестве стабильной патологической интрапсихической структуры. Диады, подобные тем, что изображены на рис. 1—3, играют решающую роль в этой расщепленной внутренней структуре: «голодное, депривированное Я» может переживаться как «жертва» по отношению к «садистичному, депривирующему другому», а «голодное, затем удовлетворенное Я» может переживаться как «абсолютно любимый объект» «идеального, отзывчивого Другого». Это разделение «защищает» идеализированные репрезентации, наполненные теплыми любящими чувствами по отношению к объекту, который воспринимается как удовлетворяющий, от негативных репрезентаций, связанных с аффектами тревоги, гнева и ненависти. Один из аспектов теории объектных отношений, который отличает ее от когнитивного подхода, заключается в идее, что эти репрезентации являются не просто когнитивными образами, но также связаны с интенсивными примитивными аффектами, включая ненависть к депривирующему объекту. Поскольку ненависть определяется желанием разрушить, разделение между хорошим и плохим сегментами в этой примитивной психической организации необходимо для защиты «идеальных» репрезентаций себя и объекта от опасности разрушения ненавистью, связанной с «плохими» репрезентациями.

Это разделение и есть внутренний механизм расщепления, которое представляет собой пример примитивного защитного механизма и является центральным при пограничной патологии. Несмотря на то что такое радикальное расщепление аффектов на крайние противоположные лагеря не помогает человеку успешно адаптироваться к многообразию внешней реальности, оно, тем не менее, несколько облегчает тревогу, будучи первой попыткой организации спутанных аффектов, которые переживает человек по отношению к миру. Поэтому отказ от этой защитной системы, по мере того как процесс изменений начнет ставить ее под сомнение, может оказаться тяжелым.

Мелани Кляйн (1946) описала этот расщепленный внутренний мир в терминах параноидно-шизоидной позиции, которая характеризуется идеально хорошими и идеально плохими внутренними репрезентациями. Шизоидное качество этой позиции происходит из ее расщепленной природы. Параноидное качество происходит от склонности проецировать «плохие» преследующие объекты на внешние объекты и, таким образом, жить в страхе агрессии извне. Эта психическая структура, поэтому является препятствием к близости, поскольку сближение с кем-либо означает приближение к вероятному источнику агрессии”. (Психотерапия, фокусированная на переносе при пограничном расстройстве личности. Клиническое руководство. - М., 2018. Сс - 11 - 13).

 

Итак, в ТфП утверждается, что в основе механизма расщепления, который определяет природу пограничных расстройств личности, находится более примитивное, чем когнитивный уровень уровнем интенсивных аффектов. Значит, обычной проработки когнитивной модели (о ней мы будем говорить в следующей части) будет недостаточно для преодоления расщепления. Теперь посмотрим, как предлагает справляться с расщеплением ТфП:

 

“Цель ТфП — помочь пациентам интегрировать все аспекты своего внутреннего мира (а не отщеплять в защитных целях постыдные, болезненные или «неприемлемые» мысли, чувства и мотивы), с тем чтобы переживать себя и других связным сбалансированным образом. Терапевт ТфН помогает интегрировать эти разрозненные психологические состояния, используя трансферентные отношения как средство понимания (выделено мной - А.М) внутренних паттернов отношений, которые лежат в основе чувств и поведения, но пребывают вне сферы осознания пациента”. Там же. С. 49. 

“Реактивация внутренних объектных отношений во взаимоотношениях с терапевтом называется переносом. Это бессознательная активация ведущих патогенных интернализованных объектных отношений в текущих отношениях пациента. Изначальные инструкции терапевта (поощряющие свободные ассоциации на тему трудностей, которые привели пациента на терапию) и установка на слушание (с равномерно распределенным вниманием) сигнализируют о готовности к специфическим объектным отношениям — к отношениям, где есть человек, нуждающийся в помощи, с реалистичным доверием по отношению к фасилитатору (терапевту), который хочет помочь с искренним интересом и знанием, но не всемогуществом. Возникновение переноса отмечается на основании любых признаков искажения «нормальных» (дружественных) отношении за счет проявления примитивных, отщепленных, преследующих и идеализированных внутренних диад объектных отношений пациента во взаимодействии с терапевтом.

В терапевтическом взаимодействии проявляются бессознательные конфликты, связанные с ядром диффузной идентичности, и анализ этого процесса составляет центральный аспект технического подхода ТфП. Когнитивное формулирование терапевтом этого опыта называют интерпретацией (выделено мной - А.М.). Она включает гипотезу о бессознательном значении переноса или других аспектов переживаний или поведения пациента. Защищающая рамка лечебного процесса (озвученная в терапевтическом контракте) вносит фундаментальный вклад в контейнирование, или холдинг, возникающих сильных аффектов, которые являются частью внутренних конфликтов. Холдинг представляет собой контейнирование аффекта, или рамку аффекта, и не подразумевает проявлений открытой теплоты или сочувствия со стороны терапевта (при том что терапевт обращается с пациентом с позиции человечности и благожелательности, а не холодной «нейтральности», которая есть не что иное как карикатура на психоаналитического терапевта).

Контейнирование в большей степени относится к когнитивному структурированию того, что поначалу выглядит хаотичным (выделено мной - А.М.). В работе с тяжело нарушенными пациентами терапевту порой приходится смиряться с целыми периодами, в течение которых его основная роль заключается в том, чтобы подвергаться самым невыносимым и интенсивным аффективным состояниям пациента и принимать их,— состояниям, которые пациент ощущает как непереносимые и имеет склонность разряжать их через отыгрывание в поведении. Способность терапевта иметь дело с этими аффектами без их отвержения или реагирования на них является ключевой с точки зрения помощи пациенту, выдерживать то, что прежде было непереносимым, настолько продолжительное время, чтобы начать рефлексировать об этом. С этого момента может начаться процесс интерпретации”. Там же. Сс. 53-54.

Итак, терапия заключается в том, чтобы сформировать с клиентом “холдинг”, в котором он сможет выдерживать ранее не переносимые им аффекты для того, чтобы начать рефлексировать их, т.е. осуществлять когнитивное структурирование с помощью интерпретации психотерапевта.

Давайте наконец попробуем определить, чем когнитивное структурирование отличается от понимания.

Я бы когнитивное структурирование отнес к процессу подведения тех или иных переживаний под определенные понятия, которые по определению находятся между собой в логической связи. Таким образом когнитивное структурирование означает переведение хаотического для сознания набора переживаний, по сути являющихся аффектами с разной степенью интенсивности, в упорядоченный для сознания порядок чувств и эмоций, доступный в силу осознанности, для проживания и “управления”. Когнитивное структурирование я бы сравнил с понятием “объяснения” в работах Вильгельма Дильтея - это построение модели ситуации с помощью готовых понятий, на основе которой можно осуществлять совместную деятельность, прогнозировать результат этой деятельности и объяснять многообразие ситуации ограниченным набором идеальных понятий, находящихся в логической связи.

В свою очередь понимание на мой взгляд - переживание смысла целостности ситуации, которое позволяет увязать в единое целое различные, в том числе динамические аспекты того, что относится к объективной и субъективной стороне ситуации, в рамках процесса удовлетворения потребностей понимающего, а также создающего условия для коммуникации и взаимодействия с другим.

Принципиальное отличие понимания и когнитивного структурирования состоит в том, что, если второе имеет место, когда изначально существует система понятий, то для второго в основе находится ориентация в ситуации с целью удовлетворения потребности, которое и определяет содержание понятого в тот или иной момент процесса удовлетворения потребностей. Тем же обусловлено и то, какие системы понятий, какие символизации и какой социальный контекст будет задействован в деятельности, в рамках которой понимание имело место.

К сожалению, авторы ТфП не поясняют целебного механизма понимания и роли в нем когнитивного структурирования, но на данном этапе ссылки на функцию интерпретации в терапии достаточно.

Здесь пора вводить наш пример того, как на наш взгляд происходит терапия пониманием в модели психоанализа. Это, конечно, очень грубая и где-то утрированная демонстрация, но она такая и нужна для более наглядного пояснения нашей мысли.

Допустим у нас есть молодой человек Виктор, бунтующий против тирании конкретного президента своей страны, которого он считает источником своего психологического дискомфорта. В объяснительной схеме ТфП (это очень грубо конечно, но нужно для демонстрации мысли) президент - это отщепленная часть личности Виктора, в частности вся его мужланскость, неотесанность, грубость и т.д., потому что именно от этих качеств своего отца Виктор страдает, отказывает себе в них и ненавидит всех обладателей этих качеств. Психоаналитик создаёт условия для переноса этих объектных функций папы Виктора на себя, а уже затем помогает осознать отщепленность собственных брутальности, грубости, неотесанности и т.д. Тем самым, приняв эту правду, Виктор ассимилирует и интегрирует в себя все эти качества, перестает ненавидеть отца (его ненависть к президенту больше не носит характер непереносимого аффекта), а сам обретает более широкий ассортимент действий, переживаний и отношений (речь про осознанное проявление брутальности к месту), вытесненных до сего момента.

Таким образом, все пространство толкований опыта в терапии, сфокусированной на переносе, заключено в крайне ограниченную интерпретативную схему, чем, возможно, так и эффективен этот подход. Понятно, что вся терапия не сводится только к формированию и интерпретации переноса. Но в этом кусочке я скорее хотел подчеркнуть тот момент, что терапевт руководствуется моделью понимания процессов, происходящих с клиентом и организует его (клиента) сознание и самопонимание в соответствии с этой моделью.



 

2. Технология преобразования дезадаптивных бессознательных мыслей в адаптивные

Теперь мы перейдем к основам того самого “когнитивного структурирования” переживаний, о которых речь уже заходила выше.

Если особых проблем в установлении роли интерпретации как основы техники психоанализа нет, то еще проще связать с пониманием весь когнитивно-поведенческий подход, коль скоро он базируется на так называемой когнитивной модели:

 

“Когнитивно-поведенческая терапия основывается на когнитивной модели, предполагающей, что восприятие человеком происходящего влияет на его эмоции, поведение и физиологию.

Ситуация/событие - Автоматические мысли - Реакция (эмоциональная, поведенческая, физиологическая).

Не ситуация определяет, что чувствуют люди, но ее восприятие…

Эмоциональное состояние и поведение людей связано с тем, как они интерпретируют происходящее (выделено мной - А.М.). Сама ситуация не определяет напрямую наши чувства и поступки; эмоциональные реакции опосредованы восприятием ситуации. Когнитивно-поведенческих терапевтов особенно интересует относительно незаметный поток мышления, который существует одновременно с более очевидным, поверхностным.

Например, при чтении этого текста вы, возможно, обращали внимание, что мысленный процесс идет на двух уровнях. Часть вашего разума сосредоточена на излагаемом материале, вы стараетесь понять и систематизировать его. Однако на другом уровне возникают быстрые оценочные суждения. Их принято называть автоматическими мыслями, они не возникают намеренно или вследствие рассуждений…

Выявив автоматические мысли, вы сможете (а скорее всего, в какой-то степени уже это делаете) оценить их валидность…

Когда вы поймете, что ошибочно интерпретируете ситуацию, и подкорректируете восприятие, скорее всего, настроение ваше улучшится, вы станете вести себя более функционально и/или снизится физиологическое возбуждение. Используя когнитивную терминологию, можно сказать: когда дисфункциональные мысли подвергаются объективной рефлексии, эмоции, поведение и физиологические реакции человека постепенно изменяются. 

Но почему такие автоматические мысли появляются? Почему разные люди по-разному воспринимают одни и те же ситуации? Почему один и тот же человек по-разному интерпретирует одно и то же событие в разные моменты времени? Ответ связан с другим когнитивным феноменом: убеждениями.

Представления о себе, других людях и мире формируются у людей с детства. Самые важные глубинные убеждения - это определенные интерпретации (выделено мной - А.М.), которые так фундаментальны и глубоки, что люди не могут их четко сформулировать даже для себя. Человек относится к этим идеям как к истине в последней инстанции - они описывают, как все есть «на самом деле». Бек Джудит. Когнитивно-поведенческая терапия. От основ к направлениям. - СПб.: Питер, 2018. Сс. 50 - 52.

 

Итак, когнитивное структурирование оказывается не таким простым как представляют его себе ТфП-терапевты. За системами понятий, которые структурируют отношение к ситуации находится более глубокие уровни бессознательных мыслей и убеждений, которые становятся доступны “валидизации” и осознанию только после специальной процедуры экспликации интерпретаций, которые и задают значение тех или иных аспектов ситуации или ситуации в целом.

 

“Самый быстрый способ улучшить состояние пациента и увеличить адаптивность его поведения - способствовать прямой модификации глубинных убеждений как можно раньше. Ведь после того как эти убеждения изменятся, пациенты научатся интерпретировать ситуации и проблемы более конструктивно.

Короткую модификацию можно проводить на самых ранних этапах лечения с пациентами, страдающими депрессией, или пациентами, у которых до возникновения расстройства были разумные и адаптивные убеждения о себе. Однако если убеждения пациента укоренились глубоко, вы можете потерять его доверие и поставить терапевтический союз под угрозу, если слишком рано начнете оспаривать их достоверность.

Таким образом, обычно курс когнитивно-поведенческой терапии начинается с выявления и коррекции автоматических мыслей, которые возникают из глубинных убеждений (работа над убеждениями также может вестись, но косвенная, непрямая). Терапевты обучают пациентов выделять подобные когниции, которые находятся ближе всего к сознательному уровню восприятия, и дистанцироваться от них, понимая:

• если они во что-то верят, это вовсе не обязательно является правдой;

• смена образа мыслей на более реалистичный и практичный позволит им почувствовать себя лучше и продвинуться в достижении своих целей.

Пациентам проще осознать искажение конкретных мыслей, чем общего представления о себе, мире и других. Однако многократный опыт переживания ситуаций, в которых пациенты испытают облегчение, пусть даже при работе на поверхностном уровне мышления, поможет им подготовиться к переоценке убеждений, которые лежат в основе их дисфункционального мышления. Важные промежуточные убеждения и глубинные убеждения оцениваются разными способами и модифицируются таким образом, чтобы восприятие пациентом событий и выводы о них могли меняться в лучшую сторону. Модификация глубинных убеждений снижает вероятность рецидива”. Там же. Сс. 56 - 57.

Таким образом, по сути КПТ скорее занято трансформацией самих интерпретативных схем человека, это по сути конструктивная, а скорее даже реконструктивная работа, чем понимание тех или иных феноменов пациента. Понимание не является самоцелью, работа направлена на смену позиции пациента при интерпретации тех или иных ситуаций. Цель - не понимание, а изменение состояний клиента. Понимание, интерпретативные схемы пациента, становятся предметом работы терапевта.

В этом месте к такой терапевтической позиции возникает очень много вопросов. Например, что делать, если пациент придерживается дисфункциональных убеждений, которые, говоря словами П.Бурдье или М.Фуко, являются социальным априори - основой социального взаимодействия в том или ином социальном окружении, в котором обитает пациент (например, социальная идея о том, что только лучшим из нас выпадает пусть страданий)? Или, как "правильно" валидизировать неосознаваемые убеждения? Как найти баланс между адекватной оценкой ситуации и убеждениями, которые дают нам хорошее настроение? Могут ли вообще в рамках этого подхода существовать пресловутые экзистенциальные данности, которые с одной стороны позволяют нам полнее пережить собственное существование, а с другой приобретают форму депрессии, тревоги или ужаса?

В любом случае КПТ претендует не на понимание клиента с его “правдой”, но на условно говоря "переделывание" его посредством убеждений, лежащих в основе интерпретаций ситуаций. Правда, чтобы разобраться в том, насколько КПТ занято переделыванием человека через смену его убеждений следует разобраться с феноменом самости, но для этого следует проделать отдельное исследование. Оставим этот пункт на будущее.

Продемонстрируем, как работает КПТ на примере нашего Виктора.

Нам дана ситуация: выборы в стране с авторитарным правлением, в которой всех потенциальных претендентов на президентский срок ещё на дальних подступах к избирательной кампании сажают в следственный изолятор под надуманными или нет предлогами. Наш молодой человек Виктор крайне эмоционально реагирует на эту ситуацию, он испытывает страх, бессилие, отчаяние и сильную тревогу, а также мощнейшие приступы злобы и ненависти к “правящему режиму”. Он начинает активные действия по свержению режима, эмоции его настолько сильны, что он все меньше внимания уделяет своему бизнесу и все больше политическим действиям. Понимая все это, Виктор обращается к психологу, исповедующему КПТ, и в ходе буквально первых бесед вместе они эксплицируют бессознательную мысль Виктора о том, что он ничем не защищён от произвола режима, все годами наработанные отношения и связи в бизнесе, созданная им команда и репутация свободно мыслящего в социальных сетях человека могут быть уничтожены по любому никому не ведомому поводу и капризу "Режима". Затем терапевт предлагает Виктору поразмышлять о том, насколько такие катастрофические мысли тотальны, всех ли таких как он ожидает такая участь, может быть есть примеры, когда нелояльные режиму предприниматели процветали и что им давало возможность процветать? 

Короче, через несколько сессий Виктор успокаивается. Благодаря терапевту он находит такие объяснительные конструкции происходящих в его жизни процессов, которые не вызывают у него парализующих эмоций.

Здесь терапевт вообще в чистом виде занят развитием навыков интерпретации клиента в сторону адаптивных мыслей. Хотя уже здесь разговор об адаптивных мыслях не может не касаться системы ценностей клиента, его готовности осознанно пострадать за свою картину мира, права и т.д. 

Итак, КПТ конструирует субъективную реальность клиента через трансформацию его убеждений, которые определяют содержание интерпретации ситуации. Роль понимания как базовой функции адаптивного поведения кладется в основу психологического состояния человека. А изменение состояния происходит с помощью аккуратного изменения убеждений, т.е. через переструктурирования их.

И тогда возникает вопрос об экзистенциальной значимости убеждений человека. Насколько естественными или искусственными для него являются его убеждения, вызывающие дисфункциональное поведение? И как трансформация тех или иных его убеждений влияет на трансформацию его самости или “его самого как такового”?

Мне кажется, широко обсуждаемая в сообществе КПТ тема сопротивления клиентов процессу трансформации убеждений, выполнению домашних заданий, каким-то образом связана с тем, что пациенты сопротивляются изменению того естественного себя, которое по их ощущению лежит в основе его единичного существования.

Именно за это все критиковал директивные виды психотерапий Карл Роджерс в его клиенто-центрированной психотерапии.

Поговорим о нем, о том, как он предлагал решать проблему корреляции глубинных убеждений с самостью человека.

 

3. Спонтанный инсайт клиенто-центрированной психотерапии Карла Роджерса

Наверное самый существенный вклад, который Карл Роджерс внес в развитие психотерапии состоит в четком обозначении принципов недирективной психотерапии, а главное в обосновании того, чем недирективный подход эффективнее директивного. Спойлер: как раз тем, что он создает условия, в которых у клиента не будет необходимости сопротивляться интервенциям психотерапевта. Роджерс также четко сформулировал, что такое инсайт в терапевтических терминах. Именно инсайт, в том как его понимал Роджерс, на мой взгляд связывает психотерапевтическую и философскую тему понимания, где инсайт можно рассматривать как высшую точку озарения и понимания целостности ситуации.

Роджерс принципиально подчеркивал исключительную роль спонтанного инсайта клиента в деле интеграции и реинтеграции его эмоциональной сферы. По его мнению, любая внешняя интерпретация терапевтом тех или иных событий жизни клиента будет вызывать сопротивление у него, вне зависимости от того, насколько условно говоря верной была такая интерпретация. А потому главная задача терапевта - способствовать самостоятельной генерации клиентом смыслов тех или иных сторон своей жизни, переживать их максимально полно и вследствие этого интегрировать по возможности все аспекты своего существования. 

Вот, что он пишет по этому поводу:

“Инсайт означает реорганизацию поля восприятия. Он состоит в обнаружении новых взаимосвязей. Это интеграция накопленного опыта. Он означает переориентацию своего “я”. Все эти утверждения скорее всего являются истинными. Все они ясно подчеркивают тот факт, что инсайт, по существу, — это новый способ восприятия. Иначе говоря, возникает несколько типов восприятия, которые и объединяются нами в понятие инсайта.

Восприятие взаимосвязей. Во-первых, здесь имеет место восприятие взаимосвязей между ранее известными фактами…

Мы уже сталкивались с этим феноменом на интеллек­туальном и перцептивном уровнях. Он часто встречается при решении какой-либо неразрешимой задачи. Суще­ствует ряд различных элементов. Неожиданно они начи­нают восприниматься в новой взаимосвязи, которая и обеспечивает последующее решение. Иногда этот опыт называют “ага-переживание”, имея в виду неожиданную вспышку сознания, которая сопровождает этот процесс. Очевидно, что такой тип восприятия возможен в консуль­тировании и терапии только тогда, когда индивид свобо­ден от необходимости защищаться в процессе пережива­ния катарсиса. Именно в нем, исключительно в таком состоянии эмоциональной свободы реорганизация пер­цептивного поля может иметь место.

Почему же мы не можем сэкономить время, указав клиенту на эти новые взаимосвязи, вместо того чтобы ждать, когда он сам, самостоятельно, придет к этому? Опыт показывает, как было уже отмечено, что этот ин­теллектуальный подход не оправдан. Но почему он не оправдан? Простой ответ заключается в том, что необхо­димо как интеллектуальное, так и эмоциональное приня­тие…

Становится более понятно, почему в плоскости эмоциональных установок, где новое восприятие несет с собой далеко нелестную информацию, где очень легко вызвать защитную реакцию, любая попытка консультанта передать свое восприятие клиенту — процесс весьма затруднительный. И тогда очевидно, что спонтанное достижение этого нового восприятия, — видимо, самый кратчайший путь к инсайту. Тем не менее здесь остается множество нерешенных вопросов и крайне необходимы экспериментальные исследования изменений, происходящих в самовосприятии и в области эмоциональных установок.

 

Самопринятие. Вторым элементом в феномене инсайта является самопринятие, или, выражаясь языком перцепции, восприятие всех побуждений с точки зрения их естественных взаимосвязей. Принимающая атмосфера в ходе консультирования во многом облегчает для индивида признание всех своих установок и импульсов. Здесь не нужно, как обычно, отрицать те чувства и эмоции, которые являются социально неприемлемыми или которые не соответствуют требованиям идеального “я”...

Клиент может увидеть взаимосвязь между собственным “я”, как он обычно его себе представлял, и этими менее достойными, менее приемлемыми побуждениями. Таким образом, он способен добиться интеграции своего накопленного опыта. Во многом он становится менее расколотой личностью, гораздо в большей степени функционирующей как единое целое, личностью, в которой каждое чувство, эмоция или действие имеют приемлемую связь с любым другим чувством или действием.

Элемент выбора. Существует еще один элемент, входящий в структуру инсайта. Он менее осознаваем. Подлинный инсайт включает позитивный выбор тех целей, которые принесут наибольшее удовлетворение индивиду. Когда невротик ясно видит выбор между существующими невротическими способами получения удовлетворенности и удовлетворением от более зрелого поведения, он стремится выбрать последнее…

Терапия может только помочь индивиду найти для себя более сильное удовлетворение, выбрать то направление действий, которое впоследствии приведет к более значимому, ощутимому результату. Слишком часто консультант действует так, будто он пытается заставить клиента отказаться от удовлетворения. Это в принципе невозможно, если не предлагается более существенного вознаграждения…

Давайте поставим вопрос несколько иначе. Неприспособленный человек осуществляет некий тип поведенческого реагирования, приносящий ему удовлетворение, не полное удовлетворение и удовольствие, а некий тип вознаграждения, связанный с его основными потребностями. Поскольку он несчастлив и находится под угрозой воздействия других людей или обстоятельств, он не может рассматривать ясно и объективно альтернативные варианты поведения, которые меньше могут предложить в плане непосредственного, но больше с точки зрения долгосрочного вознаграждения.

Именно тот факт, что терапевтическое взаимодействие — раскрепощающее, лишенное угроз взаимоотношение, — дает ему возможность рассматривать свои шансы с большей объективностью и выбрать те, которые несут с собой более глубокое удовлетворение. Здесь мы видим, что терапевт может действовать в союзе с мощными силами — биологическими и социальными, — направленными на рост и взросление — тому типу удовлетворения, который принесет более ценное вознаграждение. И этот процесс приносит большее вознаграждение, чем инфантилизм или избегание роста, и дает лечению надежду на успех.

Принимая во внимание третий элемент в процессе самопонимания, мы еще больше утверждаемся в мысли о том, что инсайт должен быть заслужен и достигнут самим клиентом и не может быть ему навязан посредством обучения или директивными методами. Это предполагает именно такие решения, которые никто не может осуществить за человека. Это обязывает консультанта полностью осознать такое ограничение и успешно поддерживать и сохранять свое понимающее отношение. Прояснить вопросы, но не предпринимая никаких усилий, чтобы повлиять на выбор. Благодаря чему он существенно увеличивает вероятность того, что решение будет конструктивным и повлечет за собой ряд позитивных действий, которые будут предприниматься для реализации конструктивного выбора”. Роджерс Карл. Консультирование и психотерапия: новейшие подходы в области практической работы. - М.: Психотерапия, 2006. Сс. 255 - 260.

Постоянное подчеркивание роли воли и желания клиента в терапии, поддержка терапевтом инициативы клиента в деле переосмысления собственной жизни очень сближает клиенто-центрированную терапию Роджерса с гештальт-терапией. 

Более того, доверие клиенту в терапии стало для Роджерсом не столько техническим принципом, сколько фундаментальным философским и методологическим основанием гуманистического подхода в поддерживающих практиках. Не зря он расширяет методологические принципы клиенто-центрированной терапии до педагогики, социальной работы и прочих дисциплин. 

Обосновывая свой подход, который можно считать закономерным этапом развития гуманистической психотерапии и психиатрии и даже его обобщением (и соответственно, опираясь на своих идеологических соратников вроде Ролло Мэя, Роналда Лэйнга, Абрахама Маслоу, Джеймса Бьюдженталя), Роджерс сформулировал свою теорию личности, которая вполне в духе хайдеггеровской концепции бытия человека как понимающего феномена предполагает рассматривать в качестве базового процесса существования выделение и интерпретацию феноменов для последующего действия в соответствии с их смыслом. Т.е. в нашем понимании он сформулировал специфику понимающего бытия человека. И тогда психотерапией является создание условий для возникновения у клиента инсайтов относительно феноменов, которые попадают в его фокус внимания и становятся его феноменальным полем. В кратком изложении основные положения роджеровской теории личности сводятся к следующим тезисам: 

 

  • “Каждый индивид существует в постоянно изменяющейся области переживаний, или феноменальном поле, центром которого он является. Подлинный и полный смысл этого поля может знать только сам индивид.
  • Мы реагируем на окружение так, как оно дано в переживании. Феноменальное поле является для нас реальностью.
  • Поведение является попыткой удовлетворить свои потребности, какими они даны нам в этом поле.
  • Часть общего феноменального поля постепенно дифференцируется в виде нашего «я».
  • Ценности представляют собой либо непосредственно переживаемые нами, либо интроецируемые или заимствованные у других, но воспринимаемые искаженным образом как непосредственно переживаемые.
  • Всякое переживание либо а) символизируется и организуется в отношении к нашему «я», либо б) игнорируется, если не воспринимается как имеющее отношение к «я», либо в) отрицается или искажается как несовместимое со структурой нашего «я».
  • Переживания, несовместимые со структурой «я», могут восприниматься как угроза, и чем больше их, тем жестче организация структуры «я» для самозащиты.
  • При условиях, исключающих какую-либо угрозу структуре «я», переживания, несовместимые с ней, могут восприниматься, а структура «я» может быть пересмотрена с целью ассимиляции и включения этих переживаний. Собственно, это можно наблюдать в условиях психотерапии”. Подробно см здесь: Карл Роджерс. Теория личности

 

Карл Роджерс смог создать теорию личности, которая с одной стороны прекрасно обосновывает его терапевтический метод, вполне исчерпывающе описанный и регламентированный. Этим он отличается от многих других создателей узких терапевтических теорий. Роджерс по сути сформулировал противоположный психоанализу и КПТ терапевтический полюс достижения нового понимания (если не вообще первого понимания) феноменов клиента, определяющих его самочувствие. И речь здесь идет именно о спонтанных инсайтах, в отличие от технологического и где-то даже необратимого директивного понимания, достигаемого в психоанализе или КПТ.

Здесь самое время поднять ключевой вопрос, в ответе на который это противоречие между директивной и недирективной психотерапией может быть снята. Речь про тех, кто страдает пограничным расстройством личности. В терминологии ТфП - речь про клиентов, интенсивность аффектов которых настолько велика, что достичь уровня, на котором они смогут “спокойно” осмысливать и придавать смысл собственным переживаниям, будет невозможно. ТфП работают именно с ними, но скорей всего именно таких клиентов Роджерс относил к той категории клиентов, для которых не показано психологическое консультирование. Этот вопрос я так глубоко не копал, но мне кажется Роджерс прекрасно понимал ограничения своего метода, именно поэтому он и разделял психотерапию и психологическое консультирование.

Но давайте вернемся к нашему Виктору, чтобы попробовать понять, как с ним бы работал роджерианский психологический консультант. Что с ним будет происходить, если он обратиться за помощью к роджерианскому терапевту? Бог его знает. Помните как у Достоевского - может пойдет в паломничество в Иерусалим, а может и баньку спалит...

Подведем предварительные итоги.

Итак, неоспоримым является тот факт, что любой из трех ключевых направлений психотерапии работает с интерпретацией как элементом когнитивного процесса клиента в терапии, и в жизни. Интерпретация активно используется как метод психотерапии, направленный на трансформацию интерпретативных схем клиента. Причем психотерапевтические подходы различаются в зависимости от веры в способность клиента самостоятельно трансформировать свои интерпретативные схемы и ориентации в феноменах собственной жизни. Отчасти проблему "пограничных" клиентов снимат тезис о том, что сами захлестывающие его сознание аффекты психотерапевт доводит до феноменов, которые сознание может выделить и удержать с помощью сознания. Это значит, что целью психотерапии по-прежнему является понимание собственных феноменов клиента, однако фазе интерпретации феноменов предшествует фаза достижения некого состояния, которое позволит выдержать давление аффектов на сознание для удержания их вниманием и трансформации в феномены.

Все это позволяет упорядочить техники интерпретации, глубину и органичность инсайтов клиентов и выстроить некую схему, на основе которой терапевт сможет ориентироваться в процессе психотерапии. 

Есть еще один важный момент. При разговоре о КПТ мы коснулись очень важного вопроса, который стал ключевым для споров герменевтов - о социальности и объективности “бессознательных убеждений”, которые дают нам адаптивную или дезадаптивную интерпретацию ситуации. Наличие этих убеждений  вызывает у нас сложнопереносимые состояния или эмоции.

Насколько “социальное априори”, содержащееся в культурных нормах мышления о тех или иных ситуациях определяет нашу реальность и где границы трансформации этих норм, где мы могли бы с одной стороны начать хорошо себя чувствовать, а с другой оставаться социально адаптированными? Можно ли интерпретировать ситуации противоположным относительно своего окружения и “социального априори” способом, чувствовать себя при этом хорошо, но по-прежнему оставаться признанным и принятым членом этого окружения?

В ответе на этот вопрос мы вынуждены пойти гораздо дальше дискуссий психотерапевтов и проанализировать дискуссию герменевтов XX века, утверждающих, с одной стороны, что единственно верных интерпретаций тех или иных феноменов быть не может, что конфликт интерпретаций - это норма (Поль Рикер), и тех герменевтов, которые говорят, что герменевтика для того и создана, чтобы найти истину - истинную интерпретацию феномена и дальше исходить уже из нее (Эмилио Бетти).

 

Конфликт интерпретаций vs. объективного духа как источника правильных интерпретаций

Итак, при разговоре о толковании, придании смысла феноменам собственной жизни и существованию необходимо затронуть один очень важный аспект. Принципиальную антиномию герменевтики 20 века. Речь о том, могут ли быть интерпретации правильными и о том, стоит ли ориентироваться на генерирование “правильных” интерпретаций в психотерапии.

Вопрос об этом касается не только того, можно ли уменьшить тот или иной вид страдания в собственной жизни, переиетерпретировав те или иные факты. Вопрос этот имеет гораздо более глубокий и онтологический характер, чем кажется на первый взгляд. Он предполагает определение степени социальности нашей самости (поскольку понимание и интерпретация являются функциями коммуникации или интериоризированной ее функции - аутокоммуникации).

И здесь мы можем порассуждать о двух герменевтических стратегиях. 

 

Конфликт интерпретаций символов П.Рикером

Первая исходит из предпосылки, что любой набор фактов жизни можно проинтерпретировать по-разному. В таком случае и интерпретации терапевта, которым будет сопротивляться роджерианский клиент, оказываются кстати. Терапевтический эффект от использования этой предпосылки заключён в выведении клиента в состояние герменевтической относительности. Когда он понимает, что его ситуации можно дать разное толкование, и значит варьирование различных смыслов относительно ситуации даёт ему некую дистанцию от нее. Он может выбрать ту или иную интерпретацию, в зависимости от эмоций, которые он хочет или в состоянии вынести. И значит терапия может стать пространством для конкурирующих интерпретаций, как терапевта, так и самого клиента. 

Между прочим Поль Рикер сформулировал концепцию конфликта интерпретации, когда пытался разобраться с природой символической формы бессознательного материала пациента психоаналитика (речь о снах в первую очередь). Это явление невозможно было объяснить гуссерлевской феноменологией (интенциональное содержание, то есть смысл сновидений невозможно “схватить” непосредственно, его можно только истолковать, но всякий раз любая конкретная интерпретация того или иного символа феноменологически рефлексируется только как одна из возможных интерпретаций), поэтому Рикер вынужден был помимо собственно феноменов, которые определяют содержание нашего опыта, выделить еще символы. Под символом Рикером понималась «всякая структура значения, где один смысл, - прямой, первичный, буквальный, означает одновременно и другой смысл, косвенный, вторичный, иносказательный, который может быть понят лишь через первый. Этот круг выражений с двойным смыслом составляет собственно герменевтическое поле»(Рикёр, П. Конфликт интерпретаций: Очерки о герменевтике / Пер. с фр. И. С. Вдовина. — М.: Канон-Пресс-Ц : Кучково поле, 1995. — (Переизд. в 2002), с. 44).

Рикер предлагал следующую последовательность герменевтической интерпретации символов: 

  • “Вначале с помощью феноменологического описания должна быть установлена связь между анализируемым символом и более широким миром символов. Здесь еще не встает проблема истинности самих символов;
  • затем необходимо выяснить наше отношение к данному символу, т.е. прояснить его смысл, что достигается тем, что исследователь как бы "погружается" в атмосферу соответствующего символического мира, например в те или иные мифологические представления; и наконец, 
  • наступает собственно философская стадия анализа, в которой исследователь, опираясь на рациональное мышление, стремится постичь значение символа. На этой стадии должны быть синтезированы все имеющиеся способы интерпретации символов и тем самым выявлено культурное значение последних”. (см. Бабушкин В.У. Феноменологическая философия науки: критический анализ. М.: "Наука", 1985. http://psylib.org.ua/books/babus01/txt09.htm).

Дистанция, которая существует между переживанием содержания символа и интерпретацией позволяет снять напряжение в тех случаях, когда в ходе интерпретации мы получаем смыслы, которые в КПТ принято называть дисфункциональными убеждениями или бессознательными мыслями. Мы можем предположить, что эта дистанция позволит варьировать интерпретацию до тех пор, пока мы не получим смысла с одной стороны релевантного переживанию символа с заложенным в нем горизонтом возможных интерпретаций, а с другой вполне себе адаптивного смысла с точки зрения КПТ. Однако, важными особенностями символов, с которыми мы имеем дело в рамках психоанализа, является способность, исходя из той или иной их интерпретации, осуществлять то или иное действие, и в частности действие, которое мы можем производить относительно или во взаимодействии с Другим - то есть релевантность смысла социальному и коммуникативному контексту.

На самом деле это одно из известных методологических требований - критерием эффективности психотерапии считается не только улучшающееся самочувствие клиента, но и изменения в его практической жизни. 

Давайте посмотрим как конфликт интерпретаций работает на примере нашего Виктора.

Ну вот у нас есть интерпретация про отцовский перенос Виктора на президента (см. параграф про психоаналитическую интерпретацию выше). Мы можем предложить интерпретацию про его проекцию силы, можно про эдипов конфликт, но факт состоит в том, что понятия, картина мира, которым пользуются современные клиенты скорее в расчет будут брать что-то вроде ретроградного Меркурия, закупорки чакр и этого всего. Виктор будет выбирать интерпретацию себе по вкусу. И действия в соответствии с собственными интерпретациями у него будут разные. От смирения с ситуацией, до повторения подросткового бунта с сепарацией.

Давайте от себя добавим ещё один веберовский контекст - действие, по своему смыслу направленного на другого (т.е. социальное действие). И тогда, коль скоро речь заходит о социальных действиях, мы вынуждены актуализировать интерсубъективный контекст социального действия, в котором должно финализироваться психотерапевтическое воздействие терапии на человека. То есть вопрос состоит в том, в каком социальном действии должна воплощаться выбранная клиентом интерпретация собственных феноменов?

И тут самое время поговорить про Эмилио Бетти и его объективный дух.

 

Объективный дух как основа правильной интерпретации у Эмилио Бетти

Бетти был юристом и его волновала правильная интерпретация правовых норм. А в них разночтений быть не должно. Поэтому он боролся за герменевтический метод, который бы давал единственно верную интерпретацию правовых актов.

Его резкая дискуссия с Х.-Г.Гадамером и остальными приверженцами вариативности интерпретации интересна нам прежде всего его аргументацией. 

Если коротко, то объективность того или иного смысла текста обеспечивается объективным духом в гегелевском смысле этого термина. Т.е. как все культурные достижения человечества, те высокие смыслы, которые поднимают нас над собой и становятся культурными эталонами высшего проявления человеческого духа (подробнее см. здесь: Бетти Э. Герменевтика как общая методология наук о духе / Пер. с нем. Е. В. Борисова. М.: Канон +, 2011. 144 с.).

Если приземлить это требование, то выглядит это просто. Примерно как учили нас в школе. Для многих письмо Татьяны Онегину стало не просто образцом высокого чувства и отношения, но и образцом словесного выражения чувств. В понятие объективного духа входит идея развития духа человечества, непрерывного совершенствования человеческой культуры, утончения и усложнения чувств, мыслей и действий. Культура постоянно наполняется новыми эталонами действий, транслируется она нам через те или иные каналы (образование, сфера культурного потребления) и становиться основой нашего уже окультуренного поведения.

И вот именно опора на высшие достижения человеческого духа даёт нам верные, объективные интерпретации тех или иных феноменов. Через придание своим феноменам (эмоциям) высоких смыслов из высших достижений культуры мы не просто перерабатываем свой внутренний мир с помощью последних достижений культуры, но и двигаемся вперёд. Более того, культурные эталоны становятся основой для новых переживаний.

И здесь, конечно стоит указать на элитный, аристократический пафос теории объективного духа. Раз есть высокие чувства и высокие мысли, к которым стоит приобщаться, значит есть и низкие, к которым приобщаться не стоит. Как их различать? В чем внутренняя и внешняя необходимость следовать именно высоким идеалам? 

Здесь как нельзя кстати подходит концепция "заботы о себе" Мишеля Фуко (см.: Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. Пер. с фр., сост., комм. и послесл. С. Табачниковой. — М.: Касталь, 1996. — 448 с.). Самодисциплина, ориентация на высокие стандарты поведения, сдерживание низких импульсов и стремление к высоким идеалам со времён эллинов было связано с требованиями к гражданину полиса, который должен был активно участвовать в публичной политической жизни, влиять на и принимать политические решения. Такую позицию надо принципиально отличать от религиозной аскезы. Все же забота о себе - это забота об инструменте общественной жизни, а не отказ от грешных “частей” себя.

Как бы выглядели интерпретации феноменов собственной жизни в установке на объективный дух в примере нашего Виктора?

Например, так. Виктор учился в элитных учебных заведениях, где познавал наивысшие достижения человеческой мысли, как в естественных науках, так и в гуманитарных. Большое внимание в этих науках уделяется образам идеального или приближающегося к идеальному государственного устройства, правовой системе, концепции прав человека и изучению существующих образцов государственных систем, наиболее приближающихся к идеалу. И вот реальность происходящего в стране Виктора и несовпадение этого происходящего с идеалом вызывает сильное эмоциональное напряжение у него, привыкшего вести себя этично, партисипативно и т.п. Виктор потому и обращается к психологу, что не может проработать мыслью происходящее с ним. Тогда вероятно наиболее релевантной рамке объективного духа будет интерпретация феноменов Виктора, согласно которой его роль в происходящих процессах будет обозначена прогрессорством (см. братья Стругацкие “Полдень, XXII век”), модернизаторством и т.д. А напряжение, которое у него возникает, будет интерпретироваться как движущая сила переведения государственного устройства из несовершенного с точки зрения соответствия эталону состояния в более совершенное. Более того, чувства, которые испытывает Виктор будут прекрасно выражены и описаны в огромном количестве произведений искусства. Витя не просто успокоится и не просто будет считать себя жертвой кровавого режима, но он как В.И.Ленин всю свою энергию и интеллект направит на то, чтобы пойти "другим путем". И на этом пути он обретёт чувство веберовского призвания (см. Вебер М. Политика как призвание и профессия. — Рипол Классик, 2018.) - того чувства, которое значительно выше самых пиковых чувств простых обывателей.

Подход Бетти всем полезен современному психотерапевту за исключением двух вещей. Дело в том, что, чтобы однозначно понимать тексты клиента и терапевта, они должны иметь единую систему отсчета в мире объективного духа. А это сегодня вряд-ли достижимо даже в том случае, когда они оба принадлежат к одному социальному классу и даже всю жизнь прожили в одном городе, то есть вроде как являются агентами одной культуры. Это первое.

Второе касается дискредитации идей элитности и “высоты” в самом объективном духе, т.е. сегодня общезначимой для западной культуры является идея о том, что не бывает “высокой” и “низкой” культуры. Именно в этом отрицающем реальность идеалистическом пафосе приверженцев элитной культуры обнаруживается практика разного рода закрытых обществ (пользующихся ограниченным количеством высоких категорий для объяснения всего на свете) по К.Попперу. Именно в такого рода идеализме со времён "Диалектики просвещения" Хоркхаймера и Адорно принято искать истоки фашизма в принципе и Холокоста в частности. В конце концов весь этот подход был дискредитирован самим Бетти, активно сотрудничающим с фашистами во времена второй мировой войны.

Но между анархией конфликтующих интерпретаций и тотальностью объективного духа вполне может быть найден средний путь, если мы от значимых для всего общества дискуссий хотим вести речь про психотерапевтическую деятельность как социальную практику. И на мой взгляд этим путем может стать старый добрый концепт жизненного мира.



 

Жизненный мир, феноменальное поле и ориентация в повседневных идеализациях и идеальных объектах

Давайте опишем, на какой точке мы остановились на данный момент.

Понимание является ключевым процессом в рамках разговорной терапии. Все основные школы психотерапии подчеркивают его значимость. При этом школы делятся на тех, кто занят технологической (директивной) организацией понимания и тех, кто утверждает, что только недирективное взаимодействие терапевта и клиента дает инсайты как высшие проявления понимания в терапевтическом процессе.

Основную роль в процессе понимания материала, который предоставляет клиент в ходе терапевтической сессии, и ассимиляция которого в опыт дает терапевтический эффект, играет набор смыслов, которым оперируют клиент и терапевт во время сессии. Задача терапевта и клиента состоит в том, чтобы либо задать множество интерпретаций феноменам клиента, либо определить тот смысл, который клиент и терапевт будут переживать как “правильный” в контексте их терапевтического контакта. Но тогда возникает вопрос, откуда берутся объективные для коммуникативной терапевтической ситуации смыслы, которыми понимаются феномены клиента? 

Наш ответ - не совсем из по-гегелевски понимаемой культуры, но скорее из жизненного мира. Где смыслы констеллируются и становятся самостоятельными феноменами, определяющими наш опыт.

Для того, чтобы понять, что конкретно я имею в виду, нам необходимо углубиться в природу феноменов.

Я предлагаю предельно простое определение феномена - феномен это то, на что направлено наше внимание. Вернее даже так: феномен эта та целостность, на которую направлено наше внимание. Причем направленность внимание сочетает в себе интенсивность потребности внимающего и необходимость сориентироваться в ситуации для достижения организмом состояния гомеостаза. Это совершенно экзогенное для философского феноменологического метода определение тем не менее позволяет дать ответ на вопрос о мотивации феноменологической редукции, которую осуществляет самообосновывающийся картезианский разум в работах Э.Гуссерля. Но эта концептуальная надстройка над феноменологическим методом не так уж важна для практики психотерапии, в которой в качестве феноменов рассматривается все то, что Гуссерль в своей трансцендентально-феноменологической редукции выносил "за скобки".

Дело в том, что вся история гуссерлевской феноменологии была по сути феноменологией скорее того, что мешало держать феноменологическую установку (на эйдетическое усмотрение сущности вещи), а не помогало постижению “самой вещи”, возврат к которой и провозглашал Гуссерль. Действительно, все, что затмевало в феномене сущность, стало предметом феноменологического анализа: "мир", "другой", "теории", "телесность", "социальность (жизненный мир)" и т.д. Более того, эти анализы того, что затемняет эйдетическую редукцию, стали основным предметом исследований последователей Гуссерля - Хайдеггера, Гадамера, Сартра, Мерло-Понти, Ингардена, Бинсвангера, Левинаса, Шюца и т.д. История феноменологии продемонстрировала, что то, на что отвлекается наш идеационный взгляд, неспроста подвергается феноменологическому анализу - это тот контекст, который генетически или как-либо иначе определяет содержание феномена, и, при направлении на что нашего феноменологического взгляда, тоже становиться феноменом. 

И все это имеет особое отношение к психотерапии сейчас именно в свете спинеллевского определения феноменологической психотерапии. Теперь, феноменами клиента, которые вовлекаются в герменевтической толкование, становятся разделяемые им теории, концепции, пред-рассудки (глубинные убеждения), телесность, социум в виде форм жизни различных сообществ и т.п.

Как это происходит?

Давайте ещё раз представим себе, с чем мы работаем в любых способах стимулирования клиента интерпретировать феномены его собственной жизни.

Он приходит к нам из мира, в котором на уровне повседневности, на уровне кухонных разговоров, разговоров в транспорте и в курилках, в соцсетях и т.п. он оперирует с мемами, с расхожими фразами и медиатизированными концепциями, с популяризованными научными идеями, с конкретным образом репрезентированным сексом в порнороликах, с астрологическими предсказаниями на каждый день, с сериалами, играми и приложениями на мобильниках и т.д.

Кроме этого нашу жизнь наполняют многочисленные, говоря словами Мишеля Фуко, техники себя и практики заботы о себе. Начиная от различных техник формирования социальной идентичности (политическая, гендерная роль), заканчивая психотехниками из йоги, НЛП, религиозной практики (исповедь, молитва), профессиональных навыков формирования того или иного поведения, соответствующего корпоративным стандартам и т.д. и т.п.

Весь этот идейный набор образует удивительный бриколаж, который и сочетает в себе множество понятий и идеализаций, с помощью которых клиент интерпретирует свою жизнь, формирует идентичность, переживает себя и другого, планирует и осуществляет деятельность.

Стоит ли говорить, что сама бриколажная форма идеализаций жизненного мира не способствует системному и непротиворечивому действию, коммуникации и переживанию (в бриколаже нет системы, логической непротиворечивости, иерархии и т.п.), поэтому отчасти попытка осознать и адаптивно структурировать феноменальное поле через систематизацию идеализаций жизненного мира (т.е. речь идёт не об индивидуальных понятиях клиента, но об индивидуальном использовании им идеализаций жизненного мира) уже будет терапевтично. Однако в таких условиях особой терапевтичностью будет обладать наверное и некая сквозная интерпретативная схема, которая позволит холистически организовать ориентацию в бриколажном феноменальном поле. Будет ли в этом смысле более эффективной организмическая метафора Курта Гольдштейна, которая является онтологической рамкой гештальт-терапии, или же схема цикла контакта, будут ли такими схемами многочисленные схемы психоанализа, от разного рода теорий развития, до эгопсихологии, теории объектных отношений, кляйнианских позиций, когнитивной схемы КБТ - все эти схемы могут обрести свой терапевтический потенциал, если относится к ним как герменевтическим инструментам, структурирующим феноменальное поле клиента в нашей с ним коммуникации.

Давайте для демонстрации того, о чем я говорю, вернёмся к нашему примеру с Виктором.

Какие феномены он будет толковать в нашем терапевтическом кабинете?

Очевидно, что запрос его будет связан с определенными чувствами, или недомоганиями, которые будут возникать у него в ситуации революции. 

Но в процессе разбора его случая в качестве отдельных феноменов можно будет рассмотреть все значимые элементы его ситуации, причем с точки зрения как степени влияния на его состояние, так и с точки зрения интенсивности переживаний.

Что это за феномены?

  • Цели клиента в текущей ситуации (причем как присвоенные и поданные через медиа чужие цели, так и глубоко личные цели)
  • Его желания
  • Политологические и социологические концепции, выхолощенные для репрезентации в медиа, которыми он пользуется для описания и объяснения тех или иных аспектов ситуации
  • Ценности
  • Эмоции
  • Знания о собственных неврозах
  • Отношения с приверженцами разных точек зрения
  • Дискурсы эмансипации и освобождения, развитие которых начиналось с “Манифеста коммунистической партии” и продолжило свою жизнь в памфлетах интеллектуалов, вдохновляющихся цветными революциями
  • Либертарианский нарратив автономизации общество от государства.

И т.д. и т.п. 

И без грамотного выделения этих феноменов, влияющих на континуум его переживаний и требующих интерпретации, нам не обойтись.

Объемлющей рамкой всех этих феноменов, местом их активации становится жизненный мир и поэтому, наверное, чтобы запустить процесс терапии Виктора, следует выделить его жизненный мир как рамку, задающую функционирование и значение феноменов, которые оказывают влияние на его переживания.

Давайте посмотрим, о чем речь, и что можно со всем этим сделать.



 

Педагогика жизненного мира

В этой статье я не ставил целью подробно изложить то, как я вижу себе герменевтическую работу с жизненным миром в терапии. Пока это только идея, которую я вынашиваю давно, и перспективность которой замечаю на примерах работы с многими своими клиентами, да и в своей терапии. 

Поэтому я позволю себе только тезисно обрисовать, что я имею в виду.

Жизненный мир - это мир нашей повседневности. Проще всего пояснить, что это такое, на примере жизни условного европейского крестьянина в условную доиндустриальную эпоху. Его мир мир был цикличен и привязан к годовому селькохозяйственному циклу. Орудия труда передавались из поколения в поколение, как и дом, хозяйственные постройки и т.д. В его жизни было ограниченное количество почти ритуализированных мероприятий со своей устоявшейся семантикой, были свои устоявшиеся практики себя (исповедь в церкви, например). Короче говоря, мир его был достаточно ограничен в целях, ценностях, социальных нормах, предметах быта, окружающих людях и так далее. Уже значительно позже капитализм стал, говоря словами Юргена Хабермаса, “колонизировать” жизненный мир, количество предметов - продуктов массового производства, резко увеличилось, как и количество социальных норм-однодневок, информационная сфера разрушила устоявшуюся совокупность семантических значений мира, короче, все стало текуче, хаотично, временно и серийно. Кстати, можно предложить спекулятивную идею о том, что именно для выживания в этом хаосе и для “нормализации” психики, столкнувшегосяся с колонизированным капитализмом жизненными миром, и была создана психотерапия. И она вроде бы с одной стороны должна возвращать человека из фетишизации - серийного производства из себя индивида потребителя предметов массового потребления - к самости, а с другой, увы все это она делает индустриальными методами (сеттинг психотерапии, ее связь с системой страхования и т.д.).

Когда мы работаем с клиентами, мы как бы априорно предполагаем, что набор ситуаций, с которыми он столкнется в своей дальнейшей жизни, будет относительно стабилен, как и характеристики его окружения, и поэтому условные навыки адаптации к этим ситуациям, обретенные клиентом на терапии, тоже будут эффективными. Но, посмотрите сами по сторонам, что из тех знаний, которыми вы пользовались в своей повседневной жизни лет 10 назад актуально сейчас, и что из того, чем вы пользуетесь сейчас, было актуально 10 лет назад? Какие темы обсуждали тогда, и какими они кажутся сейчас? Как трансформировалась социальная жизнь за это время (как вы думаете, если бы сейчас снимали фильм “О чем говорят мужчины”, нужно было бы упомянуть Tinder?)? Поспеваем ли мы за изменениями в повседневной жизни? И, вообще, может быть отныне дезадаптивность становиться актуальным феноменом социальной жизни (если, например, карантин из-за коронавируса рассматривать как новый феномен жизненного мира, то как он влияет на регресс, социальную дезадаптацию, ретравматизацию и пр. наших клиентов? И что более травматично - сама изоляция или дискурс катастрофичности эпидемии, репрезентируемый в медиа, стремящихся к хайпу?)?

Моя гипотеза состоит в том, что контекст нашей жизни, та самая среда, контакт с которой составляет нашу самость, сам может быть патологизирующим или исцеляющим. И сегодня он скорее патологизирующий, если не в глобальном онтологическом смысле слова, то в смысле понимания собственных феноменов жизни. Условно говоря, хаоса, требующего какой-то нашей реакции и включенности, стало настолько много, что никаких ресурсов для интерпретации всего этого у нас уже не хватает.

Если копнуть немного глубже, то отдельными феноменами для нас становятся уже и различные семантические конструкты, начиная от локальный и краткосрочных дискурсивных практик, нарративов, языковых игр, заканчивая медиа-феноменами - симулякрами разного рода. Чтобы понять, как они влияют на сферу наших переживаний и действий, следует их самих сделать феноменами. И вряд ли пространство индивидуальной терапии позволит на практике заняться тем, что можно назвать деконструкцией паттернов коммуникативного поведения, определяющего нашу жизнь.

Значит, должен быть способ, который позволит проделать такого рода работу. И скорей всего он уже есть в том или ином виде. Давайте разберемся, что это, и каким образом такая практика может осуществляться. И какой механизм, может лежать в основе этой практики.

 

Процедура реактивации феноменов жизненного мира

В своей работе “Начало геометрии” (см. Гуссерль Э. Начало геометрии. Введение Жака Деррида. М.:  Ad Marginem, 1996 - 269 с.), Гуссерль пытался разобраться с источниками идеализаций, которые легли в основу геометрии, вернее интуитивных очевидностей геометрии. К примеру, истоком идеального понятия “прямая”, является так называемый "осадок" обобщений, который проделывали поколения до нас, когда взаимодействовали с вещами жизненного мира, в которых можно было наблюдать эти самые “прямые”: в деревьях, которыми пользовались для строительства, в булыжниках, используемых для прокладывания брусчатки и т.д. Тогда, для решения задачи возврата к самим вещам из мира неосознаваемых теорий мы будем использовать своего рода генетическое восхождение или реактивацию связи тех или иных неосознанно используемых понятий и идеализаций с нашим жизненным миром. Если предельно огрубить, нам следует понять, из какой повседневной практики произошли эти идеализации.

Из этого хода родилась целая школа феноменологической социологии и микросоциологии. Альфред Шюц (Шюц А. Избранное: мир, светящийся смыслом. Пер. с нем. и англ.: В. Г. Николаев и др.; сост.: Н. М. Смирнова; общ. и науч. ред., послесл. Н. М. Смирновой. — М.: РОССПЭН, 2004. — 1056 с.) препарировал способы формирования объективности мира из наших типизаций и идеализаций в жизненном мире, а Томас Лукман и Питер Бергер (см. Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. / Пер. Е. Д. Руткевич. — М.: Медиум, 1995. — 323 с) вообще показали, что то, что мы считаем “реальностью”, сконструировано социальным образом опять же из способов обращения с объектами жизненного мира. Только все непосредственные последователи Гуссерля не очень хорошо работали над позитивной и конструктивной перспективой, чтобы мы могли хоть что-то из их наработок использовать для разработки различных техник психотерапии.

Так вот, если следовать логике Гуссерля, то реактивировать реифицированные (овеществленные), отчужденные от жизненного мира те или иные идеализации, которые либо сами пред нами предстают как феномены (неосознанные убеждения), влияющие на нашу дез/адаптивность, либо выступают в качестве оснований понимания феноменов нашего существования, становится не так сложно, как кажется. Более того, задачу будет упрощать то, что реактивации подвергнуться только те идеализации и феномены жизненного мира, которые влияют на нашу психическую сферу. А значит, проделав совсем небольшую исследовательскую обобщающую работу, можно будет получить первичный набор схем мышления, идей, интроектов, способов восприятия, образов, нарративов и дискурсов, которые требуют своей реактивации, чтобы они могли стать ресурсом для интеграции нашего опыта, встречающегося с новыми феноменами жизненного мира. 

Есть только одна проблема: силами одного психолога в одном кабинете вряд ли получится это сделать.

 

Жизненные миры терапевтических сообществ

Многие из нас являются свидетелями того, как психологи за последние 20 лет в постсоветских странах довольно существенно трансформировали мир самосознания личности и мир отношений. Самостоятельным феноменом, с появлением социальных сетей становится целая индустрия потребления популярных психологических знаний. Все это прекрасно ложится на массовизацию контент-маркетинга как формы продвижения услуг психологов в социальных сетях. Они все больше пишут текстов и записывают роликов для привлечения внимания потенциальных клиентов, и через этот механизм все больше людей приобщается к популяризированным формам психологического знания.

В нашим жизненном мире благодаря психологам появились новые термины, обозначающие наши переживания, как сфера рефлексии выделилась сфера семейный и рабочих отношений и так далее. Ведется нещадная борьба с социальными паттернами инфантилизма, патриархата и созависимости. Это конкретный пример того, как нецеленаправленно формируется особая целительная область жизненного мира. Однако это не совсем то, про что речь шла выше. 

Конкретными примерами деактивации одних паттернов, родом из жизненного мира, и активации других, из экспериментов в групповой или индивидуальной терапии, являются как мне кажется различные феминистические исследования, особенно те, которые заняты обнаружением социальных предпосылок поведения, ведущего к разным формам домашнего насилия. Однако, в практическом отношении прямым примером трансформации жизненного мира являют собой психотерапевтические сообщества, объединяющие в себе как практикующих психологов, студентов частных психотерапевтических школ, так и их клиентов. 

Это партисипативное участие в практиковании экспериментов с собственными паттернами поведения и переживания становится плавильным тиглем новых форм жизни и новых сфер жизненного мира. Во всем этом не хватает более целенаправленных практик деконструкции паттернов поведения и переживания, влияющих на психологическую сферу, но прототипами такой практики могут служить популярные книги психологов из разряда “как правильно жить”, которые являются обобщением терапевтической практики. К сожалению, в этих книгах не хватает социологических, философских, культурологических, лингвистических и прочих рефлексий, но есть как есть. 

В любом случае все это дает возможность предложить абстрактную схему исцеления жизненного мира. Я бы выделил следующую последовательность действий:

  1. Выделение в ходе терапии (индивидуальной или тематической групповой) наиболее дезадаптивых идей, нарративов, дискурсов или способов обращения с ними в индивидуальной жизни и в отношениях с другими.
  2. Реактивация или генетическое восхождение к истокам появления этих феноменов в жизненном мире: восстановления рамок порождения и употребления их в повседневной практической жизни, соотнесение с новыми ситуациями жизненного мира.
  3. Генерирование новых, целебных оснований практической жизни в жизненном мире в формате групповой психотерапии.
  4. Формирование средств поддержания новых форм поведения в верности исходному смыслу и прозрачности понимания для последующих поколений, присутствующих в жизненном мире.

Такое аккуратное обращение с жизненным миром, возделывание его и культивация воистину станет педагогикой жизненного мира и практикой терапии его самого. Во всем этом замысле есть одно ограничение: клиническая рамка исцеления жизненного мира весьма ограничена относительно того антропологического богатства, который есть в жизненном мире, и многое, что определяет полноту переживания существования человеком в жизненном мире будет редуцирована клинической рамкой. И тогда, чтобы вырвать жизненный мир из узких рамок клиники, нам необходимо проделать еще два шага - связать исцеление не с восстановлением некоей непатологичности жизненного мира, но его развития: культуры заботы о себе в трансцендентной перспективе.



 

Клиническая парадигма и парадигма заботы о себе: трансцендентная перспектива как герменевтическая рамка

Еще раз о главном мессидже предыдущих частей: в наше время одной индивидуальной терапии слишком мало для избавление от патологизирующих факторов внешней среды, потому что именно в среде могут находится интерпретативные схемы, социальные убеждения и ожидания социума, которые приводят к дезадаптивному поведению в быстро меняющемся социально-культурном окружении. Исправления требует сама эта среда. Однако единственным объектом трансформации может стать не вся среда в целом, а только жизненный мир, как источник феноменов, требующих толкования для интеграции нашего опыта и смыслов, с помощью которых происходит интерпретация феноменов. Поскольку эта часть реальности поддается микротрансформациям - изменениям на уровне отношений в сообществах, то можно задать процесс модернизации, целебной деконструкции форм существования в жизненном мире. Примером такого рода трансформации жизненного мира можно назвать всем хорошо известные учебных форматы сообщества гештальт-терапевтов со сквозной связывающей практики - интенсивами.

Хочу обратить ваше внимание, как быстро мы от жизненного мира как средоточия смыслов, которые позволяют нам достичь “правильного” толкования феноменов клиента в терапии, перешли к необходимости педагогики - возделывания жизненного мира. Это произошло потому, что жизненный мир на данный момент скорее представляет собой хаос смыслов, а превращать хаос в норму - равносильно провозглашению патологии здоровьем. Критерием нормы в данном случае я бы провозгласил следующее - доступность к охвату смыслом  максимального контекста феноменов клиента, активная и избирательная захваченность самостью этого процесса, и кроме того способность выстраивать на основе этого понимания максимально вариабельного практического и эмоционального взаимодействия со значимыми людьми.

Но теперь возникает вопрос: оперирование с такого рода смыслами жизненного мира относится скорее к клинической (а ведь мы говорим про психотерапию) или какой-то другой парадигме? Ведь ничего похожего в клинически-ориентированной литературе не осуждается.

Начнем с простого замечания. Увы, сегодня клинические дисциплины, вроде клинической психологии, психодиагностики, психиатрии и т.д. вообще не имеют ракурса, в котором бы рассматривался человек в контексте жизненного мира. Более того, собственно и патологизирующее или целительное окружение редко попадает в фокус ее внимания. Отсюда и слабая оснащенность этих дисциплин инструментами работы с дискурсами, нарративами, языковыми играми, феноменами, попадающими в фокус внимания микросоциологии, семантики, семиотики и т.д. В истории психиатрии мы помним только сравнительно небольшой эпизод, когда что-то похожее на эти инструменты использовалось в отношении к психиатрии. Связано это было с движением антипсихиатрии и сообществом американских гуманистических психологов (см. Власова О.А. Антипсихиатрия: становление и развитие (Монография). — Москва: Изд–во РГСУ «Союз», 2006. — 221 с.). 

Однако даже сам этот ракурс не принадлежал клинической парадигме. Становление психиатрии рассматривалось скорее в рамке критической теории, как дисциплина “нормализации” поведения граждан властью, где даже психиатрические клиники мало отличались от тюрем (см. Фуко М. Рождение клиники. — М.: Академический проект (Психологические технологии), 2010. — 256 с.; Фуко М. Ненормальные: Курс лекций, прочитанных в Колледже де Франс в 1974—1975 учебном году. — СПб.: Наука, 2005. — 432 с. ), впрочем и сегодня воздействие клинических или околоклинических институций, включая страховую медицину, на жизненный мир все так же напоминает систему нормализации поведения граждан государством, предъявляющим системе клиники четкие критерии психической “нормы”. 

Нельзя не сказать, что критика не была не услышана, однако все же попытки с клинической позиции в свою очередь проанализировать “патологичность” того, что относится к жизненному миру, проделывали не психиатры как таковые, а те же философы и социологи, использующие психиатрические инструменты не по прямому назначению (я имею в виду различные философские течения фрейдо-марксизма (Э.Фромм, Г.Маркузе), различные неолакановские школы философии (Жижек и словенская школа) и т.д.).

На самом деле, все же перспективу педагогики жизненного мира задает скорее философия, в рамках решения своих задач (расширения границ мыслимого), чем клиники. Почему именно философия? 

Во-первых, потому что именно она занимается развитием мировоззрения, онтологией как учением о бытии из позиции экзистенциального существования конкретного человека, а потому жизненный мир, который и появился внутри философской рефлексии конкретного человеческого существования, может быть выделен как феномен и понятие.

Во-вторых, потому что исторически философия обслуживала людей, которые хотели стать чем-то большим, чем они являлись. Философия вовлекала в трансформирующую рефлексию всех этих граждан полисов, желающих участвовать в политической жизни, правителей или в принципе тех, кто хотел через преобразование себя стать ближе к Истине. И все это воплощалось в культуру заботы о себе.

В 1980-х годах Мишель Фуко (см.Фуко М. Герменевтика субъекта. Курс лекций, прочитанных в Колледже де Франс в 1981—1982 уч. году / Пер. с фр. А. Г. Погоняйло. — СПб.: Наука, 2007. — 677 с.; Фуко М. Управление собой и другими. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1982—1983 уч. году / Пер. с фр. А. В. Дьяков. — СПб.: Наука, 2011. — 432 с.) начал впечатляющий по своим масштабам проект формирования культуры заботы о себе, в качестве прототипа которого он видел практику заботы о себе в эпоху эллинизма. Если предельно тривиализировать цель, которую себе ставил Фуко, то она заключалась в том, чтобы найти в себе опору ориентации в мире, в котором любые внешние субъекты власти (государство прежде всего), лишаются признания в качестве единственного источника истины, дающего право на осуществление власти над рефлексирующими людьми. В этом мире можно опереться только на себя как источник достоверности, консенсуса, переживания, социальных конвенций и процессов конституирования социальных реальностей. 

В своем курсе лекций в Колледж да Франс в 1981 - 1982-м года (см. Фуко М. Герменевтика субъекта. Курс лекций, прочитанных в Колледже де Франс в 1981—1982 уч. году / Пер. с фр. А. Г. Погоняйло. — СПб.: Наука, 2007. — 677 с.) Фуко показал многочисленные техники, технологии, практики заботы о себе, в том числе понимания самого себя, осуществляемые не из рамки нормализации себя, приведения себя в состояние отсутствия боли и страдания, а превращения себя в себя подлинного, которому уже как субъекту становится доступна истина. 

Этот момент - недостаточность себя для познания истины, требование трансценденции - выхода за пределы себя - является на мой взгляд последним элементом паззла, отличающим герменевтику клиническую (прототипом которой можно считать феноменологический раздел  “Общей психопатологии” Карла Ясперса (см. Ясперс К. Общая психопатология / Пер. с нем. Л.О. Акопяна. — Москва: Практика, 1997. — 1056 с.) и герменевтику философскую - ориентацию на трансцендентную перспективу, структурирующую и упорядочивающую систему смыслов и понятий, с которыми мы имеем дело в своем жизненном мире, каким бы он ни был колонизированным государством или капитализмом.

Конкретным психологическим воплощением трансценденции является процесс, когда человек в силу разных причин отказывается от своей прежней системы смыслов (как правило автоматически перенятых из культуры), вернее приходит к выводу, что прежняя система смыслов не способна закрыть, дать понятие ему о том опыте, который он получил, и самостоятельно либо ищет новый для него, но уже существующий смысл, либо формирует свой. Минимальный момент здесь состоит в том, что этот новый смысл как бы вытягивает прежние смыслы в новый контекст, в котором они обретают новое место, и тогда новая система смыслов позволяет понять и пережить больший спектр контекстов ситуации, в которой оказался человек. Примеров того, как это происходит множество - от Толстого с его духовными исканиями, Достоевского с его каторжным опытом, до Франкла с его логотерапией. В психологическом контексте нашего времени я бы к этому добавил одну инновацию. Любая индивидуальная трансценденция не может быть закончена интеграцией опыта без влияния на жизненный мир. То есть совместное повседневное взаимодействие человека с его окружением. Ибо повседневность может все вернуть на свои места. И весь вопрос в том, как экологично все это сделать. Но это совсем другой разговор.

И здесь следует прояснить основной механизм такого упорядочивания смыслов через трансценденцию, который позволяет придать новый контекст старым понятиям.

Речь о процедуре философской проблематизации. Пожалуй именно она в той или иной форме позволяет стать основой герменевтики, как метода психотерапии личности и жизненного мира.

Я бы описал проблематизацию так: когда мы встречаем в своем опыте феномен для структурного описания которого, а значит и практического отношения к которому, у нас нет готовой системы понятий, когда мы видим и понимаем эту разницу и дистанцию между содержанием феномена и понятием его обозначающем, мы уже совершили процедуру проблематизации старой системы понятий. И тогда мы начинаем строить новую “теорию” как системную совокупность непротиворечивых положений, заполняя пустые лакуны понятий и смыслов. Самое главное во всей этой процедуре, что новый опыт дает нам принципиально новый ракурс рассмотрения феноменов нашей жизни, т.е. новый опытом понимания. Именно такой опыт на мой взгляд становится с одной стороны целебным для герменевтики как психотерапевтического метода, и, с другой стороны, именно готовность, способность достичь созерцания феномена до отнесения его к тому или иному понятию - может стать целью практики заботы о себе, которая позволит выделить корневую деятельность по ориентации в жизненном мире как мире доступных пониманию феноменов нашей жизни.

В каких конкретных формах может осуществляться проблематизация в рамке заботы о себе - отдельная тема для тех, кто примет основные положения моей аргументации как релевантной собственной системе смыслов. )

Давайте снова вернёмся к жизни Виктора и попробуем пофантазировать, как трансценденция может осуществляться в его опыте и чем психолог ему в этом может помочь.

Наверное, повод трансцендировать у него появится тогда, когда никакие из вышеперечисленных интерпретаций происходящего с ним не смогут закрыть для него его переживание. Всегда будет оставаться что-то ещё сущностное, что будет оставаться за пределами интерпретации. Но это что-то будет требовать ответа равного трансформации всей жизни Виктора. Смысловой источник этой трансформации может быть вне сферы политики, в которой появилась фрустрация Виктора (он например поймет, что стоит ударяться в семейную жизнь, выводить бизнес в институциональную сферу, ударится в религию или духовные искания), а может внезапно ударится в развитие каких-то новых форм политической жизни, причем, поскольку, как мы отметили выше, это должно как-то проявится в масштабах жизненного мира, то эта деятельность может касаться участия в качестве волонтёра в новых формах политики (например, многочисленные инициативы, которые в данный момент реализуются ИТ-сообществом типа "Голоса", "Схода" и т.п.), либо запустит что-то своё в режиме микрополитики. В любом случае, в контексте его жизненного мира это будет принципиально новая форма жизни.

Итак, мы от понимания как психотерапевтической процедуры прошли путь к основаниям самой этой процедуры, которые напрямую связаны с жизненным миром и процессами, происходящими в нем. Я попытался показать, что в эпоху перманентных трансформаций жизненного мира, который делает нашу способность адаптироваться к реальности (потому что даже системы понятий, на которые мы можем опереться при интерпретации собственных феноменов жизни, оказываются изменчивыми) проблематичной, начинать стоит с жизненного мира терапевтических сообществ, которым реальные изменения доступны в первую очередь. При этом рамкой этого процесса может стать забота о себе и трансцендентная перспектива проблематизации собственного существования.

 

Вместо заключения. Как я писал эту статью

Ситуация, которая сподвигла меня к написанию этой статьи, связана с массовыми протестами против фальсификации итогов президентских выборов РБ в 2020-м году. В силу целого ряда обстоятельств очевидность фальсификаций, вовлечение в протестную активность больших масс людей не была структурирована ни какой-либо формой реального политического процесса, ни устоявшейся местной формой массового протеста. Более того, контрпротестная активность силовых органов РБ имела целью не уничтожение системы управления протестами (которую едва можно было назвать системой), но атаку на жизненный мир горожан. То есть между сильно мотивированной на протест активностью индивидов и групп индивидов и силовой активностью государства не было посредников. Даже интеллектуальное осмысление происходящего запаздывало за развитием событий. И многие мои сограждане вынуждены были по-своему осмысливать свой контакт со всеми аспектами протестной активности, что не могло не сопровождаться интенсивными аффектами. Как практикующий психолог я не мог не сталкиваться с их схемами интерпретации происходящего, которые либо были неадекватны ситуации и приводили в последующем к провалам в достижении целей, либо сопровождались очень интенсивными переживаниями, с которыми очень немногие справлялись самостоятельно.

Все это породило мою собственную рефлексию тех самых идей, дискурсов и нарративов, которые в отчужденной форме влияли на сферу переживаний моего окружения. При этом, поскольку речь шла не о единичных клиентах, а о идентичных паттернах интерпретации происходящего большим количеством людей и как следствие очень схожими по содержанию и форме переживаниями, то и работа с этими интерпретативными паттернами была более продуктивна в масштабе групп индивидов, а не в мастштабе кабинета индивидуальной терапии.

Вся эта ситуация как нельзя лучше наложилась на исследования, которые я вел непосредственно до начала событий в Беларуси.

Ещё до всех этих событий я пытался разобраться с практикой применения феноменологического метода в психотерапии. С одной стороны я пытался понять, за счёт чего в разговоре с терапевтом психофизиологическое состояние клиента менятся, как слова влияют на трансформацию психических процессов, даже в тех случаях, когда источники психопатологии находились с точки зрения психодиагностики в довербальный период развития человека? С другой, мне было интересно разобраться с тем, что делает совершенно разные психотерапевтические школы эффективными именно в применении разговорных техник, что у них общего? Кстати говоря, ещё одна задача, с которой я пытался разобраться, исследуя процессы понимания в терапии, касалась методов терапии клиентов с пограничным расстройством личности. В каком формате возможны интервенции, рассчитанные на разум и сознание, если сама позиция, из которой производятся эти интервенции не является доверенной для клиента? Эти вопросы оказались слишком сложными, чтобы оставлять их во вводной статье, поэтому я решил отложить вопрос о том, как возможно понимание пограничного клиента другим и им самим на будущее. 

Так вот, когда я прочитал формулировку Спинелли о том, что психотерапия это интерпретация клиентом феноменов его собственной жизни, то это оказалось точкой входа в разбираемую мной тему. Именно это и является общим для трёх, разбираемых в статье, направлений терапии.  

При этом, когда я начал читать первоисточники, то обнаружил две явные проблемы, которые не имели решения для меня.

Во-первых, методы разговорной психотерапии с клиентами, которые находятся в состоянии, когда они не могут выделять из своего феноменального поля отдельные феномены и интерпретировать их (речь опять же про клиентов с ПРЛ). Здесь свои ответы дал кернберговский психоанализ.

Во-вторых, и это уже я взял из наблюдений за своей практикой, меня волновали феномены, которые имеют социальное происхождение и негативно влияют на жизнь клиента. Речь не только про имеющие социальную природу схемы интерпретации себя и своего окружения, но и про вырабатываемые навыки переживания тех или иных смыслов в тех или иных типовых ситуациях социальной жизни. Надо ли к ним адаптироваться или их надо менять? И дело ли это психотерапии? Может, если патологизирующие схемы дезадаптации имеют социальную природу и дезадаптивное страдание считается социальной нормой, то стоит не адаптировать клиента к этим дезадаптивным схемам, а трансформировать сами эти дезадаптивных схемы? Будет ли это социальной психотерапией? К счастью такая постановка вопроса является общезначимой для гуманистических направлений психотерапией, в основе которых лежит мощный социально-критический пафос.

На самом деле обе эти проблемы решает установка на то, что все эти инструменты коммуникации и понимания вроде дискурсов, нарративов, языковых игр и т.д., имеют социальную природу, участвуют в социализации / развитии человека и активно используются им для интерпретации собственных психических процессов. 

Все последующие после этого ходы мысли являются традиционными для философии и философских дисциплин, как и практические выводы. Делая их, я пытался согласовать между собой все многочисленные выводы, идеи, наблюдения, которые на момент статьи составляли содержание моего опыта, как в решении философских задач, так и в рефлексии собственной практики психологического консультирования. 

В статье совершенно не разбираются техники герменевтики, или техники понимания, интерпретации, достижения инсайта из различных школ психотерапии, нет в ней и глубоких размышлений о том, как может быть устроена социальная психотерапия, как я ее назвал. Ну потому, что это все будет позже. Как говорится, пользу теоретической статьи можно оценивать по потенциалу практических следствий, которые могут возникнуть из применения этой теории. Практические следствия, которые получил я из этого небольшого исследования, крайне перспективны и продуктивны на мой взгляд, этого и достаточно. А если среди читателей найдется кто-то, кто захочет пойти в ту сторону вместе со мной - пишите, пойдем вместе, ибо вместе весело шагать по просторам. 



 

Литература

  1. Бек Дж. Когнитивно-поведенческая терапия. От основ к направлениям. - СПб.: Питер, 2018.
  2. Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. / Пер. Е. Д. Руткевич. — М.: Медиум, 1995. — 323 с.
  3. Бетти Э. Герменевтика как общая методология наук о духе / Пер. с нем. Е. В. Борисова. М.: Канон +, 2011.
  4. Власова О.А. Антипсихиатрия: становление и развитие (Монография). — Москва: Изд–во РГСУ «Союз», 2006.
  5. Гуссерль Э. Начало геометрии. Введение Жака Деррида. М.:  Ad Marginem, 1996.
  6. Кохут Х. Анализ самости: Систематический подход к лечению нарциссических нарушений личности. — М.: «Когито-Центр», 2003.
  7. Кохут Х. Восстановление самости. — М.: «Когито-Центр», 2002.
  8. Психотерапия, фокусированная на переносе при пограничном расстройстве личности. Клиническое руководство. - М., 2018.
  9. Рикёр, П. Конфликт интерпретаций: Очерки о герменевтике / Пер. с фр. И. С. Вдовина. — М.: Канон-Пресс-Ц : Кучково поле, 1995. — (Переизд. в 2002)
  10. Роджерс К. Консультирование и психотерапия: новейшие подходы в области практической работы. - М.: Психотерапия, 2006.
  11. Роджерс К. Теория личности. http://psylib.ukrweb.net/books/roger02/txt00.htm
  12. Спинелли Э. Интерпретируемый мир. Введение в феноменологическую психологию (Глава 7. Феноменологическое исследование). http://horizon.spb.ru/images/downloads/review/pdf/2014/2/2014-3-2_144-158_%D0%A1%D0%BF%D0%B8%D0%BD%D0%B5%D0%BB%D0%BB%D0%B8_%D0%AD.pdf
  13. Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. Пер. с фр., сост., комм. и послесл. С. Табачниковой. — М.: Касталь, 1996. — 448 с.
  14. Фуко М. Герменевтика субъекта. Курс лекций, прочитанных в Колледже де Франс в 1981—1982 уч. году / Пер. с фр. А. Г. Погоняйло. — СПб.: Наука, 2007. — 677 с.; 
  15. Фуко М. Ненормальные: Курс лекций, прочитанных в Колледже де Франс в 1974—1975 учебном году. — СПб.: Наука, 2005. — 432 с.
  16. Фуко М. Рождение клиники. — М.: Академический проект (Психологические технологии), 2010. — 256 с.; 
  17. Фуко М. Управление собой и другими. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1982—1983 уч. году / Пер. с фр. А. В. Дьяков. — СПб.: Наука, 2011. — 432 с.
  18. Хайдеггер М. Бытие и время. М.: Ad Marginem, - 1997.
  19. Шюц А. Избранное: мир, светящийся смыслом. Пер. с нем. и англ.: В. Г. Николаев и др.; сост.: Н. М. Смирнова; общ. и науч. ред., послесл. Н. М. Смирновой. — М.: РОССПЭН, 2004. — 1056 с.
  20. Ясперс К. Общая психопатология / Пер. с нем. Л.О. Акопяна. — Москва: Практика, 1997. — 1056 с.





 

Похожие объявления

методология психотерапии, феноменология
Image