Сегодня реляционная парадигма привлекает всё больше психотерапевтов. Интересно, что движение к ней происходит как бы с двух противоположных полюсов. С одной стороны, это теоретический полюс: реляционный взгляд закономерно вырастает из фундаментальных идей академической психологии о социальной природе человеческой психики. Эти идеи находят своё развитие не только в теориях развития и интеллекта, но и в таких областях, как культурно-историческая психология (Л.С. Выготский), утверждающая, что высшие психические функции интериоризуются из социального взаимодействия; теория привязанности (Дж. Боулби), показывающая, что сама способность к регуляции и исследованию мира рождается из ранних отношений; концепция интерсубъективности и «совместно разделённого внимания», исследующая первичные формы диалогического сознания; а также в современных исследованиях эмоционального интеллекта, ментализации и социального мозга, доказывающих, что наша нейробиология и когнитивные способности изначально настроены на диалог и понимание Другого. Всё это создаёт прочный научный фундамент для понимания психопатологий как нарушений именно межличностного процесса развития, а не как дефектов изолированных индивида. Всё чаще психопатологии рассматриваются не как наборы симптомов, а как закономерные следствия сбоев на определённых этапах развития личности, процесса, в основе которого лежит диалектика становления, сепарации и взаимного признания.
С другой стороны, это полюс сугубо практический: независимо от теоретических предпочтений, терапевты разных школ эмпирически приходят к выводу, что ключевую роль как в происхождении психологических проблем, так и в их исцелении играют отношения - сначала с родительскими фигурами, а затем и с терапевтом как фигурой, способной эти ранние отношения терапевтически перепроиграть.
Однако между этими двумя полюсами возникает смысловой разрыв. Что конкретно происходит в этих исцеляющих, терапевтических отношениях? Какие именно действия, процессы или, шире, отношенческие функции терапевта приводят к изменениям личности? Ответы на эти вопросы теряются в многообразии концептуальных языков и интерпретаций различных школ. Перед практиком встаёт почти неразрешимая дилемма: оставаться в рамках одной, часто узкой ортодоксии или погрузиться в эклектику, рискуя утратить стратегическое видение процесса.
Возникает насущная потребность в теоретической «отмычке», в таком интегральном основании, которое позволило бы, по-гегелевски «сняв» частные ракурсы разных подходов, открыть доступ к универсальным механизмам исцеления души, такой, какой она есть “сама по себе”. Нам представляется, что путь к такому решению лежит через два взаимосвязанных шага, укоренённых в традиции деятельностного подхода.
Первый шаг - это анализ самой практической деятельности психотерапевта как целостного явления. Речь идёт не о технических протоколах, а о живом процессе “в поле” со своими целями, средствами, условиями, жизненным миром, институциональным и историческим контекстом, системой знаний, предрассудками, спецификой жизни профессионального сообщества и т.д. и т.п. Только понимая эту деятельность «изнутри», можно определить, на какие реальные психологические процессы она направлена.
Второй шаг - это систематизация и обобщение разрозненных знаний о природе личностных расстройств, которые фрагментарно представлены в различных теориях. Многие школы блестяще описывают отдельные аспекты или следствия нарушений, но им часто не хватает общего процессуального языка, который позволил бы связать эти описания в единую динамическую картину.
Цель данной статьи - предложить один из вариантов осуществления второго шага. Общей рамкой для выступит теория развития как процесса обретения признания и утверждения субъектности во взаимоотношениях со значимым Другим. В этой перспективе различные взгляды на психопатологию находят своё единое основание в системе фундаментальных эмоциональных потребностей. Эти потребности не даны от рождения в готовом виде, а возникают, формируются и развиваются исключительно в пространстве отношений. Они образуют не статичную иерархию, а единый континуум, или спираль, где переход от одной потребности к другой соответствует качественному изменению самой связи с Другим - от слияния к сепарации и, наконец, к взаимности. Таким образом, траектория развития самости оказывается неразрывно сплетена с историей признания и удовлетворения этих потребностей.
В статье последовательно будут раскрыты следующие аспекты:
Для нас, практиков, такая модель служит двум важнейшим целям. Во-первых, она даёт чёткое, принципиально обоснованное понимание причин и механизмов личностных расстройств, превращая диагностику из классификации симптомов в анализ нарушенного процесса развития. Во-вторых, и это главное, она предоставляет долгожданный ключ к интеграции колоссального опыта и наработок различных психотерапевтических школ, позволяя осмысленно использовать их богатейший арсенал в рамках единой стратегии, нацеленной не на симптом, а на восстановление способности человека к полноценной, осмысленной и «исполненной» жизни.
Эта статья является результатом моих личных размышлений, в ней представлена модель, которая дает мне возможность практиковать более осмысленно. Надеюсь, что отклики читателей позволят мне усовершенствовать эту модель. Ну а на то, что кто-то посчитает ее полезной для себя, я и надеяться не могу.
За видимым, поражающим воображение калейдоскопом психических мук – от искрящейся аффективностью панической атаки и мертвенно тусклой депрессии до изощренно-саморазрушительных действий в отношениях – великие умы прошлого угадывали существование некой единой оси, вокруг которой кристаллизуется все это многообразие страдания. Гипотеза, которую мы кладем в основу всей нашей постройки, дерзка в своей простоте и даже не оригинальна: подавляющее большинство психологических страданий, а в особенности тяжелейшая патология характера – личностные расстройства, суть не что иное, как системные, тотальные нарушения в процессе формирования, развития и удовлетворения фундаментальных психологических (эмоциональных) потребностей.
Но давайте сначала совершим путешествие в прошлое, к истокам этой идеи. Вглядимся в лица тех, кто, каждый со своей точки зрения, провозглашал сходные истины.
Зигмунд Фрейд, хоть и не говорил прямо о «потребностях», совершил революцию, указав на движущие силы психики – влечения, побуждения (Triebe). Его гениальная, хоть и спорная, концепция психосексуального развития [1] уже содержала в зародыше идею о том, что на каждой стадии (оральной, анальной, фаллической) перед организмом встает своя ключевая «задача» обработки и сублимации побуждения, а фрустрация или фиксация на нем рождает специфический тип характера. Оральная стадия – это не просто про сосание; это архетипическая драма о доверии, удовлетворении, зависимости и безопасности, прототип потребности в привязанности и базовом доверии (которые были сформулированы позже, и которые мы разберем ниже). Анальная стадия – это драма контроля, автономии, власти и стыда, первый акт борьбы за самостоятельность и самоопределение. Таким образом, Фрейд, сам того не формулируя, наметил карту первых, витальных потребностей, увидев в либидо не просто сексуальную энергию, но и энергию отношений, а в травмах развития – истоки будущих неврозов.
Эрик Эриксон, ученик и реформатор фрейдизма, совершил решительный поворот от биологии к социуму, выдвинув теорию психосоциального развития [2]. Его восемь стадий – это уже не просто судьба влечений, а эпическая поэма о диалоге растущего «Я» с миром. Первые три стадии звучат как прямой гимн фундаментальным потребностям:
Эриксон показал, что неудовлетворенность этих ранних потребностей ведет не просто к неврозу, а к ослаблению самой структуры Эго, к «симптомам» в масштабе всей личности.
Параллельно, в тиши кабинетов детских аналитиков, вызревала другая, не менее важная линия мысли. Дональд Винникотт, педиатр и психоаналитик, в своих поэтичных и глубоких эссе [3] ввел понятия «достаточно хорошей матери» и «истинного/ложного Я». «Ложное Я», по Винникотту, формируется как защитная оболочка, когда мать неспособна отразить и принять спонтанные жесты и импульсы младенца, подменяя его собственные потребности своими ожиданиями. В этом – вся трагедия неудовлетворенной потребности в подлинном отзеркаливании и признании. Здоровое развитие, считал он, происходит в «потенциальном пространстве» между матерью и младенцем – пространстве игры, творчества и спонтанности, что есть не что иное, как реализованная потребность в свободном самовыражении.
А тем временем, по другую сторону океана, рождалась гуманистическая психология – бунт против детерминизма и патологизма. Абрахам Маслоу, чья «пирамида потребностей» [4] стала самым известным, хотя и упрощенным, символом этой традиции, прямо заявил: человеком движет не только дефицит, но и стремление к росту. Его иерархия (физиологические потребности → безопасность → любовь и принадлежность → уважение → самоактуализация) была первой попыткой создать универсальную таксономию. Верхние ее этажи напрямую пересекаются с нашими координатами (и о них мы будем говорить ниже): безопасность, любовь, уважение, самоактуализация. Карл Роджерс, основатель клиент-центрированной терапии, свел условие здорового развития к трем терапевтическим установкам: безусловное позитивное внимание, эмпатия и конгруэнтность [5]. По сути, он описал идеальную среду для удовлетворения потребностей в принятии, понимании и безопасности быть собой.
И, наконец, настоящим прорывом, предоставившим эмпирический и биологический фундамент идее базовой потребности, стала теория привязанности Джона Боулби. Опираясь на этологию и кибернетику, Боулби в своей монументальной трилогии «Привязанность и утрата» [6] постулировал, что стремление к поддержанию близости с фигурой заботы – не вторичный, производный от питания драйв (как полагал Фрейд), а первичная, врожденная, биологически запрограммированная мотивационная система, столь же важная для выживания, как и система питания. Нарушение этой потребности в надежной, безопасной привязанности ведет, по Боулби, не к «задержке развития», а к фундаментальному искажению всей архитектоники личности. Работы его коллеги Мэри Эйнсворт [8], разработавшей «Незнакомую ситуацию» – гениальный эксперимент для оценки качества привязанности, – эмпирически подтвердили, как непоследовательность, отвержение или пренебрежение со стороны матери ведут к формированию тревожной, избегающей или дезорганизованной привязанности – прототипам будущих личностных расстройств.
Итак, к концу XX века ландшафт был готов. Великие школы, подобно слепым мудрецам, ощупали слона. Психоанализ указал на глубину и историчность ранних ран. Гуманисты – на стремление к свету и росту. Теория привязанности дала биологический и поведенческий каркас. Оставался последний, решающий шаг: синтезировать эти разрозненные инсайты в единую, клинически удобную и операциональную модель. Этот шаг был сделан.
И вот, на стыке тысячелетий появляется фигура, берущая на себя амбициозную задачу синтеза. Джеффри Янг, ученик Аарона Бека (отца когнитивной терапии), берет три основания и сплавляет их в новый концептуальный сплав - схема-терапию[8].
Первое основание – когнитивно-поведенческая терапия (КБТ). От нее Янг берет структуру, ясность, фокус на актуальных мыслях и поведении, методологическую строгость. Это каркас, стальной скелет его модели.
Второе, и самое важное основание – теория привязанности Джона Боулби. Именно отсюда, из ее ядра, Янг извлекает центральную идею своей системы: понятие фундаментальных (или эмоциональных) потребностей. Он не изобретает их заново – он формулирует, кристаллизует то, что витало в воздухе психологии развития. Боулби дал одну потребность - в надежной привязанности. Янг, всматриваясь в клиническую реальность расстройств личности, расширяет список.
Третье основание – психоанализ, в особенности теория объектных отношений. Отсюда Янг заимствует идею интернализации: ранние паттерны отношений с «объектами» (родителями) не просто забываются, они инкорпорируются, превращаются во внутренние рабочие модели мира, себя и других. Эти модели Янг и называет схемами – устойчивыми, глубинными, часто дисфункциональными паттернами мышления, чувствования и поведения.
Что же нового сделал Янг? Он создал блестящую, клинически удобную «карту нарушений». Он четко сформулировал ограниченный набор из пяти универсальных эмоциональных потребностей, фрустрация которых в детстве и лежит в основе психопатологии:
Механизм формирования патологии в модели Янга логичен и прост:
Принципы лечения в схемо-терапии столь же ясны. Терапевт должен:
Триумф Янга невозможно переоценить. Он дал унифицированный язык для описания сложнейшей патологии, создал эффективные методы (диалоги на стульях, ведение дневников, ограниченное замещающее родительство) и эмпирически доказал эффективность своего подхода [9]. Схема-терапия стала мостом между глубиной психоанализа, структурой КБТ и мудростью теории привязанности.
Но именно в этом триумфе таится роковая граница. Мы подходим к критическому водоразделу нашего исследования.
Модель Янга – это феноменология страдания, доведенная до совершенства. Она отвечает на вопрос: «ЧТО нарушено?» Она дает исчерпывающий каталог «сломанных деталей»: вот схема «Покинутости», вот «Дефективности», вот «Самопожертвования». Она объясняет, как эти детали работают, создавая страдание.
Однако она принципиально не отвечает на другие, более фундаментальные вопросы:
Модель Янга, при всей ее клинической гениальности, остается статичной и дескриптивной. Это – идеальная карта местности, но без теории геологии, объясняющей, как образовались эти горы и долины. Это – каталог болезней взрослого организма, но без понимания эмбриогенеза, того, как из одной клетки взаимодействия вырастает сложнейший организм личности.
Именно этот пробел – пробел в понимании генезиса, развития и трансформации самих потребностей – и делает необходимым следующий шаг. Шаг от карты нарушений к динамической теории становления. От ответа на вопрос «что?» к ответу на вопросы «как?» и «почему?».
И для этого шага нам придется покинуть уютный, хорошо освещенный кабинет современной интегративной терапии и совершить путешествие в другую интеллектуальную вселенную – в мир деятельностного подхода советской психологической школы, мир, где потребность понималась не как данность, а как событие, не как дефицит, а как отношение.
Итак, перед нами развернута детализированная карта территории под названием «Психопатология взрослой личности». На ней яркими красками обозначены континенты расстройств, извилистые реки дезадаптивных схем, горные хребты копинг-стратегий. Картограф Янг проделал титаническую работу, соединив воедино ландшафты, нарисованные его великими предшественниками. С этой картой уже не заблудишься в лесу симптомов; она позволяет поставить точный диагноз и наметить маршрут терапии.
Но представьте теперь, что мы – не просто путешественники, а геологи. Нам мало знать, где находится разлом; мы хотим понять, почему он здесь образовался, какие тектонические процессы, скрытые в глубинных недрах, привели к этому надрыву земной коры. Или, если угодно, мы – биологи развития. Нам мало каталогизировать врожденные уродства взрослого организма; мы жаждем проникнуть в тайну эмбриогенеза, чтобы понять, на какой именно стадии деления клеток, под влиянием какого токсина или дефицита какого вещества произошла роковая ошибка, предопределившая будущую патологию.
Модель схемо-терапии, при всей ее полноте, оставляет нас на поверхности. Она описывает результат сбоя, но не вскрывает механизм самого сбоя. Она констатирует: «Потребность в безопасности была фрустрирована». Но что есть сама эта «потребность в безопасности»? Откуда она берется в психике младенца? Является ли она готовым психическим содержанием, некой «программой», вшитой в нейронные сети от рождения, которая лишь ждет своего наполнения, как пустой сосуд – воды? Таков имплицитный, часто неосознаваемый посыл многих дефицитарных моделей, включая, в какой-то мере, и модель Янга: есть некий исходный набор потребностей, и развитие заключается в их удовлетворении (или фрустрации).
Этот взгляд упускает нечто радикально важное. Он рассматривает потребность как внутреннюю сущность, прорывающуюся наружу, а Другого (мать) – как внешний объект, призванный эту сущность насытить. Но так ли это?
Давайте приглядимся внимательнее к младенцу. Он рождается не с «потребностью в любви» или «потребностью в безопасности» как с четко оформленными психическими представлениями. Он рождается в состоянии тотальной беспомощности (Hilflosigkeit, по Фрейду), с набором диффузных, неспецифических напряжений – голод, холод, боль, сенсорная перегрузка. Это – еще не психологические потребности, а витальные нужды, доличностные состояния дискомфорта.
Вопрос первый, остающийся без ответа: как эта витальная нужда превращается в психологическую потребность, направленную на конкретный объект и влекущую за собой сложную деятельность?
Младенец плачет. Его организм испытывает нужду. Но чего он хочет психологически? Груди? Тепла? Присутствия? Сам он этого не знает. Знание приходит извне. Именно мать своей интерпретацией, своими действиями «опредмечивает» нужду. Она берет на руки, прикладывает к груди, укачивает, напевает. В этом акте встречи нужды с организованным, культурно-опосредованным действием Другого и рождается, как вспышка, собственно психологическая реальность – потребность. Не «нужда в калориях», а «потребность в маминой груди как утешении». Не «нужда в сенсорной стимуляции», а «потребность в ее улыбке, в ее отражающем взгляде». Другой не просто удовлетворяет потребность – он ее СОЗДАЕТ, придает ей форму, имя и направление.
Следовательно, сама архитектоника потребности – ее конкретное содержание, способы ее выражения и те «предметы», которые ее насыщают – является продуктом диалога, совместного творчества младенца и заботящегося взрослого. Потребность изначально интерсубъективна и диалогична. Она рождается не внутри изолированного субъекта, а в пространстве между ним и Другим. Фрустрация потребности, таким образом, – это не просто отсутствие ресурса; это сбой в самом диалогическом процессе, нарушение со-творчества, в котором рождается человеческая субъективность.
Вопрос второй, следующий из первого: какова логика развития этих потребностей? Почему они сменяют друг друга в определенной последовательности?
Модель Янга (и вслед за ним Маслоу) предлагает иерархию: сначала безопасность, потом автономия, потом принадлежность и т.д. Но это опять же статичная последовательность коробочек. Что за сила заставляет ребенка, удовлетворившего потребность в слиянии и безопасности, вдруг начать отталкивать эту самую мать, кричать «я сам!» и требовать признания своей отдельной воли? Почему это не случайный набор, а закономерное движение, имманентная логика развития?
Чтобы ответить на это, нужно увидеть в смене потребностей не просто переход от одного дефицита к другому, а смену качеств связи, смену форм взаимного признания. Ребенок ищет не просто «удовлетворения», а все более полного признания себя со стороны Другого. Сначала – признания как факта своего существования (в нашей модели, которая излагается ниже, это Уровень I: «ты меня держишь, значит, я есть»). Затем – признания как отдельного существа, обладающего собственной волей (Уровень II: «ты видишь мое «нет», значит, я – кто-то»). И наконец – признания как равного, уникального партнера в диалоге (Уровень III: «ты ценишь мою мысль, значит, я вношу свой вклад в наш общий мир»).
Движущей силой развития, таким образом, в нашей модели является стремление не к насыщению, а к ВЗАИМНОСТИ. К переходу от отношений, где Другой – это функция (субъект-объект), к отношениям, где Другой – это такой же центр сознания и воли (субъект-субъект). И каждая фундаментальная потребность связана с достижением нового качества этой взаимности.
Вопрос третий, самый глубинный: какую роль этот процесс удовлетворения/фрустрации интерсубъективно рожденных потребностей играет в формировании самого «Я», сознания и личности?
Здесь мы подходим к самой сердцевине. «Я» не дано изначально. Оно не плавает в мозгу готовым гомункулусом. «Я» – это результат, продукт, кристаллизация миллионов актов взаимодействия, в которых потребности опредмечивались, удовлетворялись или фрустрировались. Структура нашего сознания – то, что мы переживаем как «внутренний мир», нашу субъективность – выстроена из интериоризованных паттернов этих ранних диалогов.
Если потребность в отзеркаливании (увидеть свою радость отраженной в лице матери) удовлетворялась, мы интроецируем способность к самоуважению и самоодобрению. Если фрустрировалась – формируется нарциссическая пустота, требующая постоянной внешней подпитки. Если потребность в безопасном слиянии удовлетворялась, мы интроецируем базовое доверие к миру как внутренний фон. Если фрустрировалась – формируется пограничный ужас брошенности и хрупкое, фрагментированное самоощущение.
Таким образом, дезадаптивные схемы Янга – это не просто «ошибочные убеждения». Это застывшие, окаменевшие формы когда-то живых, но прерванных диалогов о признании. Это внутренние структуры, выстроенные из обломков неудачного опредмечивания фундаментальных потребностей. Схема «Покинутости» – это инкорпорированный опыт хронического сбоя диалога на Уровне I (Признание как Факт Существования). Схема «Неполноценности» – следствие сбоя на Уровне II (Признание как Отдельность и Ценность).
Итог нашего критического анализа: Мы нуждаемся не в дополнении карты Янга новыми деталями. Мы нуждаемся в смене парадигмы – с парадигмы статистического каталога нарушений на парадигму динамического процесса становления. Нам требуется модель, которая объяснит:
Только такая модель сможет стать тем самым «метаязыком», общей процессуальной основой, которая примирит вавилонское столпотворение школ, показав, что разные техники работают на разных этапах одного и того же великого цикла – цикла рождения, развития и реализации человеческой потребности в связности, осмысленности и признании.
И именно такую модель, опирающуюся на забытое, но гениальное наследие деятельностного подхода и обогащенную диалектикой взаимного признания, мы и предлагаем построить. Мы отправимся вглубь, в те самые «тектонические пласты» психики, откуда вырастают все последующие формации. Мы начнем с самого начала – с таинства превращения нужды в мотив.
Чтобы разрешить загадку генезиса потребностей, мы должны совершить путешествие в интеллектуальную вселенную, радикально отличную от западной психологии влечений и дефицитов. Мы обращаемся к наследию советской психологической школы, в частности, к деятельностному подходу, разработанному Алексеем Николаевичем Леонтьевым. Его теория совершает подлинную Коперниканскую революцию в понимании того, что есть потребность [11].
Классические теории, как мы отмечали, исходят из модели «дефицита-насыщения». Внутри индивида существует некая имманентная «субстанция» потребности (влечение, драйв, нужда), которая создает напряжение и толкает его вовне в поисках объекта для разрядки. Объект здесь вторичен, нейтрален; он – лишь средство для снятия внутреннего давления. Потребность предшествует деятельности, направляет ее, как голод предшествует поиску пищи.
Леонтьев опрокидывает эту логику с ног на голову. Он утверждает: изначально нет никакой готовой психологической потребности. Есть лишь «натуральная», органическая нужда – состояние биологического дисбаланса, диффузное, неспецифическое напряжение (голод, жажда, дискомфорт). Это – лишь «внутреннее условие», предпосылка, но не движущая сила. Эта нужда слепа, она не знает своего предмета. Она не может направлять деятельность, ибо не знает, куда направлять.
Ключевое событие, акт творения психической реальности, происходит в МОМЕНТ ВСТРЕЧИ этой нужды с ПРЕДМЕТОМ. Леонтьев называет этот акт опредмечиванием потребности.
«Встреча потребности с предметом есть акт... чрезвычайный. Это акт опредмечивания потребности – наполнения ее содержанием, которое черпается из окружающего мира. В этом только и состоит процесс возникновения собственно психологического мотива» [11].
Вдумаемся в гениальную простоту этой формулы. Потребность не существует до встречи с предметом. Она рождается в самой этой встрече. «Нужда в питании» встречает грудь матери – и рождается конкретная, направленная потребность в сосании именно этой груди, в этом ритуале кормления, в этом запахе и тепле. Диффузный дискомфорт одиночества и беспомощности встречает улыбку, укачивание, напев – и кристаллизуется потребность в эмоциональном контакте, в утешении, в узнаваемом присутствии Другого. Первичный импульс к движению встречает препятствие – и рождается потребность в его преодолении, в исследовании, в овладении.
Таким образом, предмет – не внешний, случайный раздражитель. Он – созидатель потребности. Он придает смутной нужде конкретную форму, содержание и, самое главное, направленность. Предмет становится мотивом. Мотив – это и есть опредмеченная потребность, то, ради чего разворачивается деятельность. «Грудь» – это мотив деятельности сосания. «Улыбка матери» – мотив деятельности оживления и гуления. «Препятствие» – мотив деятельности исследования.
Но и это еще не все. Леонтьев подчеркивает принципиально важный момент: предмет потребности никогда не является нейтральным, «природным» объектом. Он всегда уже культурно и социально опосредован. Голод опредмечивается не в абстрактной «биомассе», а в конкретных, исторически и культурно заданных блюдах, ритуалах приема пищи, способах ее добывания и разделения. Потребность в безопасности находит свой предмет не в отсутствии хищников, а в качестве отношений – в надежной привязанности, предсказуемости реакций значимого Другого, в системе социальных гарантий и семейных традиций.
Следовательно, сама потребность, ее «тело», конституируется в деятельности, которая изначально является совместной, разделенной со взрослым – носителем культуры. Мать (или иной заботящийся взрослый) выступает не пассивным поставщиком ресурсов, а активным посредником между организмическим состоянием ребенка и миром культурных значений. Она не просто «дает грудь» – она определенным образом прикладывает к груди, смотрит в глаза, улыбается или напевает, создавая целостный комплекс ощущений и смыслов, который и становится для ребенка «предметом», насыщающим сразу целый спектр нужд: и в питании, и в контакте, и в безопасности, и в регуляции.
В этом свете фрустрация предстает в новом, трагическом свете. Это не просто «недодали ресурс». Это – сбой в акте опредмечивания. Это ситуация, когда нужда так и не встречается с адекватным, насыщающим предметом, или встречается с предметом искаженным, патогенным (например, нужда в регуляции встречается с криком и шлепком, а не с укачиванием; нужда в признании – с равнодушием или насмешкой, а не с отражающим восторгом). В результате рождается дефектный мотив, уродливое, компенсаторное образование, которое будет направлять всю последующую деятельность по кривому пути. Именно эти дефектные мотивы, выстроенные в иерархию, и составляют, по Леонтьеву, ядро патологии личности [12].
Таким образом, деятельностный подход дает нам первый, фундаментальный ключ к разгадке генезиса. Он отвечает на вопрос КАК потребность рождается: не изнутри наружу, а в интерсубъективном пространстве встречи нужды с культурно опосредованным предметом, который предоставляет Другой. Потребность изначально социальна по своему происхождению.
Но тут же возникает новый, не менее важный вопрос. Леонтьев блестяще описал момент опредмечивания, качественный скачок от нужды к мотиву. Однако он оставил в тени процесс, предшествующий этому скачку. КАК ИМЕННО происходит эта «встреча»? Каков механизм, позволяющий слепой нужде «найти» свой предмет в бескрайнем и хаотичном мире? Кто или что направляет этот поиск?
Ответ на этот вопрос ведет нас к другому столпу деятельностного подхода – к Петру Яковлевичу Гальперину и его учению об ориентировочной деятельности. Если Леонтьев – философ и теоретик мотивации, то Гальперин – инженер и технолог психических процессов. И именно его теория проливает свет на тот самый загадочный этап, который отделяет нужду от предмета, – этап поиска и ориентировки.
Если Леонтьев раскрыл нам диалектику чуда – превращения нужды в мотив в момент опредмечивания, то Петр Яковлевич Гальперин, создатель теории планомерно-поэтапного формирования умственных действий, даровал нам понимание технологии, предшествующей чуду [13]. Его учение об ориентировочной деятельности освещает самый темный и сложный участок пути – этап поиска, ту самую навигацию в тумане внутреннего напряжения, которая приводит нужду к порогу встречи с ее предметом.
Гальперин, исследуя процесс формирования любого нового действия (от завязывания шнурков до решения математической задачи), сделал фундаментальное открытие. Он показал, что успешность и качество действия определяются отнюдь не тренировкой мускулов или повторением, а тем, на какую систему ориентиров опирается субъект при его выполнении. Эту систему он назвал ориентировочной основой действия (ООД). Богатая, полная и системная ориентировочная основа позволяет выполнить действие правильно с первого раза. Скудная, неполная или искаженная – обрекает на ошибки, формирование неадекватных навыков и хроническую неуспешность [14].
Какое отношение это имеет к потребностям? Самое прямое. Процесс поиска предмета для нужды – это и есть сложнейшая ориентировочная деятельность. Неспецифическое напряжение («чего-то хочу») должно активно «просканировать» внутренний и внешний мир, «примерить» потенциальные объекты и способы действий на их способность это напряжение снять. Эмоции в этой модели выступают как система обратной связи, как компас этой ориентировки. Положительная эмоция (тепло, интерес, предвкушение) при мысленном касании какого-то образа или возможности сигналит: «Верное направление! Этот предмет/действие может удовлетворить нужду». Отрицательная эмоция (страх, отвращение, стыд) кричит: «Стой! Не туда! Опасно!».
Однако – и здесь мы подходим к самому важному – ребенок не осуществляет этот поиск автономно. Его психический аппарат еще не обладает картами для такой навигации. Его поиск изначально направлен, структурирован и осуществляем Другим.
Плач младенца – это не поиск груди как таковой. Это, прежде всего, коммуникативный акт, адресованный матери, призыв к совместной деятельности. Именно мать, отвечая на его сигнал, «подносит» ему предмет, организует его сенсорное поле. Она берет на руки, поворачивает к груди, прикасается щекой. Она становится живым, внешним «ориентиром» в хаосе возможных способов удовлетворения. Она не просто дает грудь – она совершает определенную последовательность действий, создавая целостный ориентировочный комплекс: тактильный (тепло, мягкость), обонятельный (запах молока и кожи), слуховой (биение сердца, напев), зрительный (лицо, взгляд). Этот комплекс и становится для ребенка той самой «ориентировочной основой», которая в будущем позволит ему самому распознавать свою нужду как «потребность в этом конкретном комплексе ощущений, исходящих от матери».
Следовательно, ориентировка в поиске предмета потребности – это не внутренний, когнитивный акт изолированного индивида. Это совместное со-бытие , разделенное с Другим, который выполняет функцию носителя и организатора ориентировочной основы для этого поиска. Как показал Гальперин, полнота ООД определяет успех действия. В контексте нашего анализа можно сказать: полнота и качество тех «социальных ориентиров», которые предоставляет ребенку значимый Другой, определяют успешность формирования у него самих потребностей и способов их удовлетворения. Ребенок учится не просто «удовлетворять потребности», но прежде всего – распознавать их, называть, придавать им значение и социально приемлемую форму. И все это – через взаимодействие с ориентирующей фигурой взрослого.
Здесь мы подходим к критически важному выводу, имеющему прямое отношение к психопатологии. С точки зрения Гальперина, большинство проблем в обучении (а в расширительной трактовке – и в развитии) происходят из-за неполноценной, бедной или искаженной ориентировочной основы. Применительно к личностным расстройствам, можно предположить, что их ядро – это хроническая неспособность к эффективной ориентировке в сфере фундаментальных психологических потребностей. Человек либо не может распознать свою нужду (алекситимия), либо неверно идентифицирует предметы для ее удовлетворения (например, поиск безопасности в симбиотическом слиянии, а автономии – в деструктивном бунте), либо его ориентировка полностью захвачена дефектными, компенсаторными схемами (например, поиск признания через унижение других при нарциссизме). Таким образом, дефектная ориентировочная деятельность ведет к неправильному, уродливому опредмечиванию, которое, в свою очередь, рождает деформированные, патогенные мотивы, составляющие ядро личностной патологии.
В терапевтическом процессе этот принцип находит свое прямое и мощное воплощение. Многие техники психотерапии, особенно в когнитивно-поведенческом и метакогнитивном подходах, по сути своей являются методами коррекции именно ориентировочной деятельности. Дневники настроений, техники ментализации, когнитивное реструктурирование – все это способы обогатить и скорректировать ту самую ориентировочную основу, которая позволяет человеку точнее распознавать свои нужды и находить для них адекватные предметы. Терапевт в этом свете выступает как временный носитель и организатор более полной, здоровой ориентировочной основы, которую он постепенно передает пациенту, чтобы тот научился самостоятельно и успешно проходить весь путь от диффузной нужды через точную ориентировку к аутентичному мотиву и эффективной деятельности.
Итак, синтез идей Леонтьева и Гальперина позволяет нам увидеть рождение потребности не как мгновенный акт, а как развернутый во времени, социально опосредованный процесс. Этот процесс можно представить в виде универсального алгоритма, нарушение на любом этапе которого ведет к тем или иным психологическим проблемам. Пора описать этот алгоритм во всей его полноте.
Синтез идей Леонтьева о рождении мотива в опредмечивании и Гальперина о направляющей роли ориентировочной основы позволяет нам, наконец, собрать воедино разрозненные фазы и описать универсальный цикл потребности – тот фундаментальный алгоритм, который лежит в основе всей психической жизни, от первого вздоха младенца до самых возвышенных творческих порывов зрелой личности. Этот цикл – не метафора, а динамическая процессуальная модель, описывающая, как организмическое состояние трансформируется в осмысленную деятельность, а деятельность, в свою очередь, преобразует саму личность.
Нарушение на любом из этапов этого цикла, подобно сбою в тонкой химической реакции, ведет не к простой остановке, а к образованию токсичного побочного продукта – симптома, невроза, патологии характера. Рассмотрим же эти этапы во всей их драматической последовательности.
Всякий цикл начинается во тьме, в недрах организма. Возникает внутреннее напряжение, дисбаланс, «чувство нужды». Это еще не потребность, а скорее пред-потребность, некий диффузный импульс, тоска, томление, лишенные конкретной направленности. Состояние субъекта переживается как смутное беспокойство, эмоциональный или телесный дискомфорт – мучительное «чего-то хочу, но не знаю чего». В терминах Леонтьева, это «внутреннее условие», еще не способное направлять деятельность, слепой императив без объекта.
Это довербальные, часто телесно закрепленные состояния, которые лишь сигнализируют о дисбалансе, но не указывают путь к его устранению. Они – сырая материя психической алхимии.
Это самый загадочный и критический этап, представляющий собой активную исследовательскую деятельность психики. Его суть – поиск ответов на вопросы: «Что со мной происходит?» и «Чего мне на самом деле нужно?». Здесь в полной мере разворачивается ориентировочная деятельность по Гальперину. Человек (а изначально – диада «младенец-мать») сканирует:
Роль эмоций здесь фундаментальна – они суть компас и проводник. Положительный аффективный отклик (тепло, надежда, интерес) при мысленном «примеривании» потенциального предмета (например, образа «позвонить другу») сигналит: «Верное направление!». Отрицательный (страх, стыд, отвращение) – «Не туда! Опасность!».
Именно на этом этапе чаще всего кроются корни психологических проблем. Ориентировочная деятельность оказывается нарушенной – вследствие алекситимии (неспособности распознать и назвать чувства), когнитивных искажений или дефектных схем, усвоенных в детстве. Нужда остается неопредмеченной, что приводит к действиям «вслепую» – компульсиям, агрессии, зависимостям, психосоматике. Это этап психического блуждания впотьмах.
И вот происходит качественный скачок, акт творения. В момент, когда неясная нужда встречается с распознанным (благодаря ориентировке) и доступным способом ее удовлетворения, совершается чудо опредмечивания. Как писал Леонтьев, это «наполнение потребности содержанием, которое черпается из окружающего мира» [11]. Результат этого акта двоякий:
Например, нужда в снятии напряжения (тоска) находит предмет в «общении с близким». Рождается мотив – «позвонить другу». Или нужда в безопасности находит предмет в «контроле над ситуацией», рождая мотив «проверить все сто раз».
Именно здесь, в точке опредмечивания, закладывается потенциальная патология. Если в качестве предмета выбирается неадекватный, деструктивный объект (алкоголь вместо поддержки, унижение другого вместо признания собственной ценности), то вся последующая деятельность будет нести в себе зародыш саморазрушения. Дефектное опредмечивание рождает дефектный мотив – источник будущей дезадаптивной схемы.
Мотив отвечает на вопрос «ради чего?» действовать. Теперь необходимо определить «что надо сделать?», чтобы этот мотив реализовать. Это и есть цель – осознанный образ желаемого результата. Важно: один и тот же мотив может достигаться через разные цели (можно утолить жажду водой, чаем или соком). И наоборот, одна и та же цель может служить разным мотивам (хорошо учиться можно ради знаний, ради похвалы или ради диплома).
В нашем примере с потребностью в признании мотив («получить поддержку от супруга») превращается в конкретную цель: «Подойти и искренне рассказать о своем переживании и попросить поддержки». Именно на этом этапе могут возникать трудности, связанные с отсутствием навыков, страхом отвержения или низкой самоэффективностью. Человек может четко осознавать, чего он хочет (мотив) и что ему нужно сделать (цель), но внутренние барьеры блокируют переход к действию.
Достижение цели осуществляется через систему действий, каждое из которых подчиняется своей промежуточной цели. Действия, в свою очередь, реализуются через операции – автоматизированные, зависящие от условий способы выполнения.
В рамках деятельности «получение поддержки» это может выглядеть так:
На этом уровне особенно очевидна роль сформированных навыков и умений. Дефицит коммуникативных навыков, неспособность регулировать эмоции в процессе диалога, неуверенность в себе – все это может привести к тому, что даже при правильном опредмечивании и ясной цели деятельность окажется неэффективной и не приведет к желаемому результату.
Достижение цели и «овладение предметом» приводит к удовлетворению исходной потребности, снятию напряжения. Деятельность, направленная на данный мотив, завершается. Это переживается как чувство облегчения, насыщения, удовольствия, связи.
Но самое главное: происходит усвоение опыта – интериоризация. Психика фиксирует успешную связь между данной потребностью, предметом и способом его достижения. Этот опыт инкорпорируется, становясь частью внутреннего мира, расширяя репертуар «Я» и обогащая ориентировочную основу для будущих циклов. В нашем примере после разговора приходит чувство облегчения и близости. Потребность в поддержке удовлетворена, деятельность завершается, а опыт «я могу попросить и получить» становится внутренним ресурсом.
Однако цикл на этом не заканчивается. Удовлетворение одной потребности создает почву для возникновения новых, более сложных нужд, запуская цикл заново, но уже на новом уровне. Потребности развиваются именно через их удовлетворение, через расширение круга предметов, способных их удовлетворить, и усложнение деятельности по их достижению. За простым насыщением голода следует потребность в определенном вкусе, затем – в эстетике сервировки, затем – в совместной трапезе как акте общения. Так из витального акта рождается культурный феномен.
Таким образом, универсальный цикл потребности представляет собой динамическую модель, которая позволяет понять не только как потребность удовлетворяется, но и как она формируется, развивается и, что критически важно, – как она искажается. Эта модель становится тем самым недостающим «процессуальным языком», который позволяет описать едиными терминами и нормальное развитие, и патологию, видя в последней закономерный результат сбоя в универсальном алгоритме психической жизни.
Но остается последний, самый глобальный вопрос. Что задает направление этому развитию? Почему циклы повторяются не на одном месте, а выводят личность на новые уровни сложности? Что за сила заставляет ребенка, удовлетворившего потребность в слиянии, начать отталкивать мать и требовать признания своей отдельной воли? Чтобы ответить на это, мы должны выйти за рамки психологии деятельности и обратиться к философии сознания и диалектике признания.
Установив, что потребность конституируется в социальном взаимодействии, а ее опредмечивание мотивировано стремлением к связи, мы должны теперь ответить на центральный, поистине судьбоносный вопрос: что задает направление и внутреннюю логику развития самих этих потребностей? Почему происходит не хаотическое нагромождение нужд, а закономерный переход от простых, витальных форм связи к сложным, зрелым отношениям, требующим от индивида все большей дифференциации и автономии? Почему ребенок, насыщенный молоком и убаюканный в безопасности материнских объятий, не желает оставаться в этом раю, но с неистовым упрямством кричит «Я сам!», требуя права на отдельность, пусть даже ценой падений и слез?
Ответ, который предлагает наша модель и который возводит ее из психологической схемы в ранг философской антропологии, лежит в плоскости диалектики взаимного признания. Развитие предстает не как развертывание внутренней биологической программы, но как последовательная смена качественно различных форм отношений между растущим субъектом и его социальным миром, представленным, прежде всего, значимым Другим. Движущей силой является имманентное стремление человеческого духа быть признанным в своей полноте и уникальности.
(В европейской философской традиции фундаментальной темой является динамика становления самосознания духа, обретения им своего «Я». Дух понимается здесь как культурно опосредованное мышление, которое разворачивается в череде поколений мыслящих людей (прежде всего философов, конечно), формируя преемственность и традицию. Эта традиция определяет единство самого мышления и его продуктов, реализуемых в социально распределённой деятельности. В таком ключе индивидуальное сознание и разум выступают как усваиваемые инструменты формирования агентности мышления вообще. Вершиной в описании динамики возникновения и развития духа, понятого таким образом, стала философия Гегеля. Последующие мыслители не столько оспаривали его систему, сколько «заземляли» и конкретизировали ее, что придало его идеям об агентном «Я» и сознании новую глубину и объём. Это можно проследить, начиная от марксовой концепции общественного и индивидуального сознания, продолжая феноменологическими исследованиями интерсубъективности у Гуссерля и заканчивая идеями «герменевтики себя» Фуко, тщательно вплетёнными в анализ отношений знания и власти).
Идея о том, что человеческое «Я» рождается и созревает в межличностном пространстве, через борьбу и диалог с Другим, имеет глубокие философские корни. Ее наиболее мощная и парадоксальная формулировка принадлежит Георгу Вильгельму Фридриху Гегелю, который в своей «Феноменологии духа» разворачивает знаменитую диалектику «Раба и Господина» (Herrschaft und Knechtschaft) [15]. Эта абстрактная философская притча, на первый взгляд далекая от детских кризов и терапевтических сессий, оказывается удивительно точной метафорой рождения человеческого самосознания и трагедии его извращенных форм.
Гегель показывает фундаментальный парадокс: самосознание не может возникнуть в изоляции, в гордом одиночестве рефлексии. Оно обретает уверенность в себе, реальность для себя, только будучи признанным другим самосознанием. Моя собственная реальность как мыслящего, желающего существа нуждается в подтверждении со стороны другого, столь же реального существа. Однако первоначальная встреча двух самосознаний - это не мирный диалог, а борьба не на жизнь, а на признание. Каждый хочет быть признанным, не признавая другого, то есть быть «Господином» для «Раба». Это стремление к абсолютному господству, к тому, чтобы другой подтвердил мою реальность, полностью отказавшись от своей собственной.
Но эта схема заходит в экзистенциальный тупик. Господин, казалось бы, достигает желаемого: он получает признание от Раба. Однако это признание не имеет ценности, ибо исходит от того, кого он сам не признает за человека, за полноценное самосознание. Раб, лишенный признания, вынужден трудиться и преобразовывать мир, подчиняясь воле Господина. И здесь происходит удивительный диалектический переворот: именно в этом труде, в этом преобразовании реальности, Раб, парадоксальным образом, обретает опосредованное признание со стороны самой объективной реальности и, что важнее, развивает свое самосознание через созидательную деятельность. Он сталкивается с сопротивлением материала, преодолевает его, творит - и в этом акте творения обнаруживает собственную силу, собственную волю, собственное «Я». Господин же, погруженный в праздное потребление, деградирует, его сознание застывает. Истинная свобода и самость рождаются не в тирании, а в труде и преобразовании, через которые субъект узнает себя как деятельное, созидающее начало.
Эта философская абстракция имеет прямое и глубокое отношение к психологии развития. Первичные отношения младенца и матери можно рассматривать как своеобразную, довербальную стадию этой борьбы. Младенец изначально претендует на роль «Господина» в рамках своего всемогущего мышления (по выражению Шандора Ференци) - его потребности должны немедленно удовлетворяться, мать существует как функция, как часть его собственной нарциссической системы. Однако здоровое развитие заключается не в закреплении этой иллюзии всемогущества, а в ее преодолении через признание независимого существования Другого - матери. Это и есть тот самый переход, который в психоаналитической традиции был описан как переход от принципа удовольствия к принципу реальности, а в нашей модели понимается как фундаментальный поворот в диалектике признания: от требования признания себя как центра вселенной - к способности признать Другого как отдельного субъекта и вступить с ним в диалог.
Блестящий психологический перевод этой гегелевской диалектики на язык конкретных отношений «мать-дитя» осуществила Джессика Бенджамин в своей знаменитой работе «Узы любви» (The Bonds of Love) [16]. Бенджамин утверждает, что ранние отношения проходят через аналогичную динамику борьбы и признания. Первоначально мать существует для ребенка как «дополняющий Другой» - всемогущий объект, функцией которого является удовлетворение его нужд. Эти отношения асимметричны, это отношения типа «субъект-объект». Ребенок - активный субъект, мать - объект, часть его собственной всемогущей системы.
Однако здоровое развитие заключается в том, чтобы преодолеть эту стадию и перейти к отношениям «субъект-субъект», где мать признается как независимый, отдельный центр инициативы и желания, а ребенок, в свою очередь, признается ею как автономный субъект. Этот переход - сердцевина развития. Он требует от ребенка болезненного отказа от иллюзорного всемогущества и признания того, что Другой существует независимо от него, имеет свои потребности. Это столкновение с инаковостью, с другим центром воли в мире, является ключевым травматическим и одновременно развивающим событием.
Со стороны матери этот переход требует тончайшей работы по признанию и поддержке растущей отдельности ребенка, его права на собственную волю, даже когда она противоречит ее собственной. Она должна выдерживать его гнев, его негативизм, его атаки на свою родительскую власть, не разрушаясь и не отвечая тотальным отвержением. Она должна одновременно быть и тем Другим, который устанавливает границы, и тем Другим, который продолжает любить и принимать ребенка в его сепарации. Взаимное признание, по Бенджамин, - это не статичное состояние, а постоянный, напряженный процесс, «танец» растущей сепарации и воссоединения.
Сбой в этом процессе, когда мать не может признать субъектность ребенка (оставаясь лишь функцией, «хорошей» матерью-роботом) или когда ребенок не может вынести отдельности матери (требуя тотального слияния), приводит, по мнению Бенджамин, к формированию садомазохистических динамик, лежащих в основе многих нарушений личности. В таких отношениях сохраняется борьба за признание, но она принимает извращенные формы: стремление либо полностью подчинить себе Другого (садистическая позиция, повторяющая позицию Господина), либо полностью раствориться в нем (мазохистическая позиция, повторяющая позицию Раба), но никогда - признать друг друга как двух отдельных, равных в своей субъектности индивидов.
Таким образом, диалектика признания становится той самой движущей силой, которая задает направление развитию потребностей. Стремление к все более полному и взаимному признанию заставляет психику искать новые, более сложные «предметы» и формы деятельности. Потребность в безопасности (в нашей модели это Уровень I, см. ниже) – это потребность в признании на уровне факта существования («ты держишь меня, значит, я есть»). Потребность в автономии и отзеркаливании (Уровень II) – это потребность в признании как отдельной, волевой, ценной самости («ты видишь мое «нет» и мои достижения, значит, я – кто-то»). Потребности в любви, уважении и смысле (Уровень III) – это потребности в признании как равного, уникального партнера в диалоге и со-творчестве («ты ценишь мой вклад, значит, я принадлежу миру и что-то значу»).
Именно это стремление, эта имманентная логика духа, и заставляет спираль развития раскручиваться от слияния к сепарации, а от сепарации – к новой, зрелой взаимности.
Если Бенджамин предлагает нам диалектическую модель перехода от слияния к взаимности, то Роберт Кеган в своей работе «Эволюционирующее “Я”» (The Evolving Self) и последующих трудах предоставляет развернутую топографическую карту самого этого пути [17]. Его модель «порядков сознания» (orders of consciousness), можно сказать, операционализирует и детализирует философские инсайты Гегеля, показывая, как именно меняется сама структура субъективности человека по мере его движения по спирали от симбиотического слияния к способности к подлинной взаимности.
Кеган утверждает, что развитие - это не просто накопление знаний или навыков, а фундаментальная трансформация того, как мы осмысливаем себя и свой опыт, то есть трансформация субъект-объектных отношений. Суть психологического роста, по Кегану, заключается в следующем: на каждом этапе те содержания психической жизни, которые ранее были субъектом (нерефлексируемой, принимаемой как данность частью нас самих, тем, чем мы являемся), становятся объектом (чем-то, что мы можем осознать, проанализировать, подвергнуть сомнению и контролировать, тем, чем мы обладаем). То, что было «мной», становится чем-то, чем «я обладаю». Этот процесс «объективации» предыдущей субъективности и есть суть восхождения.
Каждый «порядок сознания» - это целостная система смыслообразования, определенный способ быть в мире, который определяет, что человек воспринимает как обязательное, возможное и немыслимое. Критически важно для нашей темы то, что каждый следующий порядок сознания позволяет выстраивать все более сложные, взаимные и менее защитные отношения. Рассмотрим эту эволюцию в контексте развития способности к признанию.
На этом уровне, типичном для детей 2-6 лет, ребенок является своими импульсами, восприятиями и эмоциями. Он не «имеет» желание, он и есть это желание. Его потребности носят абсолютный, императивный характер. Отношения на этом этапе - это отношения полной зависимости, где Другой нужен как функция для удовлетворения импульсов. Это прото-форма признания на уровне «Факта Существования», где признание тождественно немедленному удовлетворению. Ребенок еще не способен понять, что у других есть свои потребности - весь мир вращается вокруг его непосредственных переживаний. Субъект: импульсы и восприятия. Объект: (еще не выделен).
На этом уровне, характерном для детей 7-11 лет (и, что печально, часто сохраняющемся у многих взрослых), происходит первый великий сдвиг: импульсы и желания становятся объектом. Теперь человек «имеет» желания и может их контролировать, откладывать удовлетворение, строить простые причинно-следственные цепочки для их достижения. Однако его собственные потребности, интересы и желания остаются субъектом. Он является своей системой нужд. Мир - это арена для удовлетворения его потребностей.
Отношения на этом этапе по-прежнему инструментальны: другие люди ценны постольку, поскольку они помогают или мешают достижению его целей. Это эгоцентрическая позиция, соответствующая гегелевской стадии борьбы за одностороннее признание, где существует только один полноценный субъект - сам человек. В терминах нашей спирали это соответствует Уровню I, где безопасность и удовлетворение витальных потребностей доминируют, но уже с элементами зарождающейся автономии (контроль над импульсами). Субъект: собственные потребности, интересы. Объект: импульсы, желания.
Здесь происходит ключевой сдвиг в развитии способности к признанию. Собственные потребности и желания становятся объектом. Человек теперь может рефлексировать над ними, сравнивать их с желаниями других, жертвовать ими ради чего-то. Субъектом становятся взаимоотношения, взаимность, принадлежность. Человек «является» своими отношениями. Его идентичность определяется тем, что о нем думают другие, он стремится к слиянию и полному взаимопониманию.
Это стадия, на которой в полной мере возникает способность к эмпатии и заботе, но за счет собственной автономии. Потребность в принадлежности доминирует. Это соответствует переходу к отношениям «субъект-субъект» по Бенджамин, но в его интерперсональной, еще не до конца зрелой форме, где существует риск «растворения» в Другом, неспособность отстоять свои границы. В спирали развития это Уровень II, где потребность в признании и принадлежности выходит на первый план, но часто в ущерб отдельному «Я». Субъект: взаимоотношения, ожидания других. Объект: собственные потребности.
На этом уровне, достигаемом некоторыми взрослыми, происходит дальнейшая дифференциация. Взаимоотношения и ожидания других становятся объектом. Человек теперь «имеет» отношения, а не «является» ими. Он может занять мета-позицию по отношению к социальному контексту, критически оценивать его и сохранять свою собственную идеологию, систему ценностей, профессиональную идентичность. Субъектом становится личная автономия, самоопределение, собственная система убеждений.
Это уровень обретения истинной внутренней опоры, способности быть отдельным, не разрывая связи. Отношения на этом уровне становятся более зрелыми: «Я могу быть в связи с вами, не теряя себя». Это воплощение взаимного признания двух автономных субъектов, соответствующее Уровню III на нашей спирали. Здесь человек способен видеть Другого как отдельного и ценного, не жертвуя при этом своим ядром. Субъект: автономия, самоидентичность, личная система ценностей. Объект: взаимоотношения, ожидания других.
На этом высшем уровне зрелости даже собственная система убеждений и идентичность становятся объектом. Человек осознает ее ограниченность, парциальность, контекстуальность. Субъектом становится сама динамика взаимодействия между системами, диалектика, взаимное развитие. На этом уровне человек не просто терпит различия, а видит в них источник обогащения и роста.
Отношения достигают максимальной взаимности и сложности, когда партнеры способны совместно создавать новое смысловое пространство, трансформируя друг друга. Это уровень, на котором становится возможной подлинная творческая коллаборация и глубинная взаимность, выходящая за рамки простого взаимного уважения автономий.
Вывод Кегана, жизненно важный для нашей модели, заключается в следующем: неспособность человека выстраивать зрелые, взаимные отношения часто связана не с отсутствием навыков общения, а с тем, что он «застрял» на определенном порядке сознания. Человек с императивным сознанием будет использовать других в своих целях; человек с интерперсональным сознанием будет жертвовать собой ради отношений, не в силах отстоять свои границы; человек с институциональным сознанием может быть устойчивым, но ригидным, неспособным к глубокой трансформации в диалоге.
Таким образом, задача развития (и терапии) - помочь человеку совершить переход на следующий порядок, где станут возможными новые, более здоровые формы признания и связи. Это напрямую согласуется с нашей спиралью потребностей: для удовлетворения потребности в автономии (Уровень II) необходимо достичь как минимум Институционального порядка сознания (где собственная система ценностей становится субъектом). Для потребности в зрелой любви и со-творчестве (Уровень III) необходим Интер-индивидуальный порядок.
Интеграция модели Кегана с нашей спиралью развития создает многомерную систему координат для понимания психопатологии и терапевтического процесса. Она позволяет увидеть, что личностные расстройства - это не просто следствие фрустрации потребностей, но и результат фиксации на определенном порядке сознания, который делает структурно невозможным удовлетворение этих потребностей в их полной, взаимной форме.
Пограничная личность, борющаяся за выживание, застряла между Импульсивным и Императивным порядками. Нарциссическая личность, ищущая отражения в чужих глазах, - в ловушке Императивного порядка, использующего других как объекты. Зависимая личность растворена в Интерперсональном порядке, не сумев выделить свое автономное «Я».
Теперь, вооружившись пониманием процесса (цикл потребности), движущей силы (диалектика признания) и структуры (порядки сознания), мы, наконец, готовы представить целостную картину. Мы можем синтезировать все эти линии в единую модель спирального развития эмоциональных потребностей, которая покажет, как из примитивного слияния, шаг за шагом, кризис за кризисом, рождается сложная, автономная и способная к глубокой взаимности человеческая личность.
Итак, мы проделали долгий путь. Мы прошли через исторический ландшафт теорий потребностей, признали клиническую ценность, но и статичность интегративной «карты» Джеффри Янга, чтобы затем заложить новый методологический фундамент. Опираясь на деятельностный подход (Леонтьев, Гальперин), мы увидели, что потребность рождается не как дефицит, а как результат опредмечивания в диалоге с Другим. Благодаря диалектике взаимного признания (Гегель, Бенджамин) и теории эволюции сознания (Кеган) мы обнаружили движущую силу и направление этого развития: стремление психики ко все более полным и взаимным формам признания, от слияния к сепарации и партнерству.
Теперь мы готовы синтезировать эти линии в целостную модель, которая преодолевает главный недостаток предшественников - статичность. Классические иерархии (Маслоу) и таксономии (Янг) описывают потребности как отдельные «этажи» или «ящики». Наша модель предлагает увидеть их как живые, трансформирующиеся органы единого организма развития, где каждый следующий виток не отменяет предыдущий, а включает его в себя на новом уровне сложности. Мы переходим от карты местности к пониманию самой геологии - процессов, формирующих ландшафт личности.
Синтезировав деятельностный подход с теориями развития через концепт взаимного признания, мы можем теперь предложить целостную модель, описывающую логику становления эмоционального мира человека. Эта модель преодолевает ограничения линейных иерархий, представляя развитие как восхождение по спирали, где каждый новый виток не отменяет предыдущий, а включает его в себя на новом, более сложном уровне организации.
Классическая пирамида Маслоу предполагает, что потребность более высокого уровня актуализируется только после полного удовлетворения потребности низшего уровня. Такой подход создает ригидную и упрощенную картину, не учитывающую диалектическую природу человеческого развития. В реальной психической жизни потребности не сменяют друг друга последовательно, как этажи здания, а наслаиваются, переплетаются и взаимно преобразуют друг друга. Взрослый человек продолжает нуждаться в безопасности и привязанности, но качество этих потребностей и способы их удовлетворения коренным образом отличаются от детских. Как справедливо отмечал еще Курт Левин, противопоставляя аристотелевский (классификационный) и галилеевский (динамический) стили мышления в психологии, понимание жизни требует перехода от описания статических состояний к анализу сил и напряжений в психологическом поле [18]. Наша спираль - это попытка такого «галилеевского» подхода к потребностям.
Спиральная модель учитывает эту фундаментальную диалектику: пройденный виток не остается позади, а становится фундаментом, который должен быть переосмыслен и интегрирован на новом витке. Базовое чувство безопасности, сформированное в детстве, не исчезает по мере взросления, но преобразуется: из потребности в физической защите и симбиотической связи оно превращается в потребность в психологической безопасности отношений, в способность доверять миру и выдерживать неопределенность. То, что на первом витке было конкретной, телесной нуждой, на высших уровнях становится сложным психологическим конструктом, сохраняющим свою витальную важность, но находящим выражение в совершенно иных формах.
Ключевым организационным принципом спирали является качество связи и признания, доступное на данном уровне. Развитие заключается в переходе от простых, асимметричных форм признания к сложным, взаимным и рефлексивным. Каждый виток спирали характеризуется определенной конфигурацией четырех взаимосвязанных параметров:
Эта четырехмерная архитектура позволяет рассматривать развитие не как простое накопление, а как качественное преобразование всей системы «потребность-отношение-деятельность». Кризисы развития в этой парадигме понимаются не как сбои, а как необходимые моменты перехода, когда старая система организации потребностей исчерпывает себя и должна уступить место новой, более сложной.
При этом спиральная модель учитывает возможность регресса - возврата к предыдущим, более примитивным формам организации под влиянием стресса или травмы. Такой регресс отличается от первичной фиксации тем, что человек, достигший более высоких уровней развития, сохраняет потенциальный доступ к более сложным формам организации, даже если в данный момент использует более простые защиты и стратегии удовлетворения потребностей.
В терапевтическом процессе спиральная модель предлагает нелинейное понимание изменений. Вместо последовательного «прохождения» уровней терапия может работать одновременно на нескольких витках спирали, помогая клиенту переосмысливать и заново интегрировать опыт разных этапов развития. Например, работа с базовым доверием (Уровень 1) может идти параллельно с развитием навыков автономии (Уровень 2) и поиском смысла (Уровень 3), поскольку все эти процессы взаимно усиливают друг друга.
Таким образом, спиральная модель развития эмоциональных потребностей предлагает более гибкий и адекватный инструмент для понимания сложности человеческой психики, чем линейные иерархии. Она позволяет увидеть в психопатологии не просто дефицит удовлетворения потребностей, но нарушение самой логики развития - сбой в переходе от одного качества связи к другому, в преобразовании способов опредмечивания фундаментальных человеческих нужд.
[18] Левин, К. (1935). Динамическая психология: Избранные труды. М.: Смысл, 2001. (Lewin, K. (1935). A dynamic theory of personality). – Левин вводит различение аристотелевского и галилеевского стилей мышления, критикуя классификационный подход и утверждая необходимость динамического, полевого подхода в психологии.
Если вернуться к нашей модели, то Уровень I представляет собой ту самую первоначальную стадию, где ориентировочная деятельность (Гальперин) полностью принадлежит Другому, а опредмечивание (Леонтьев) происходит самым прямым образом: предметом потребности является физическое и эмоциональное присутствие самой матери. Это воплощение признания как Факта Существования в его самой базовой, довербальной форме.
Первый виток спирали развития является фундаментальным основанием всей последующей психической жизни. Его успешное прохождение создает базовое чувство безопасности и доверия к миру, без которого невозможно движение вперед. На этом уровне решается самый главный вопрос человеческого существования - вопрос о праве на жизнь, о фундаментальной приемлемости самого факта бытия.
Доминирующие потребности этого уровня носят абсолютно витальный характер. Их фрустрация представляет угрозу не просто психологическому комфорту, а самому существованию психики и даже биологической жизни индивида. К ним относятся:
Качество связи на этом уровне можно охарактеризовать как симбиоз, слияние. Формула этого уровня - «Я существую, потому что ты меня держишь». Здесь еще нет четких психологических границ между младенцем и матерью. Мать функционирует как внешний регулятор психики и тела ребенка, как его «внешняя психика». Связь носит характер симбиоза, где Другой воспринимается не как отдельное существо, а как часть собственного «Я», как условие собственного существования. Признание здесь - это не вербальное одобрение, а сам акт непрерывного, предсказуемого и эмпатичного ухода. Ребенок «признан» в своем праве на существование, когда его потребности удовлетворяются, а его сигналы получают ответ. Это довербальная, телесная форма признания, передаваемая через прикосновения, интонации, запах, ритмику взаимодействия.
Ключевые авторы и концепции, раскрывающие суть этого уровня, включают:
Деятельностный смысл этого уровня заключается в ориентировке на сигналы Другого и опредмечивании в его физическом и эмоциональном присутствии. Вся деятельность ребенка и процесс опредмечивания его нужд целиком направлены и структурированы Другим.
Успешное завершение этого витка спирали приводит к формированию базового доверия к миру (по Эриксону) и надежной привязанности (по Боулби). Ребенок интроецирует опыт того, что мир в принципе безопасен, его потребности имеют значение, а он сам достоин заботы. Это создает необходимый психологический «тыл», который позволит ему в будущем, рискуя, шагнуть в неизвестность, навстречу сепарации и автономии.
Двигателем для этого шага становится растущее напряжение между комфортом слияния и зарождающимся ощущением собственной отдельности - тем самым «оптимальным фрустрированием», которое и знаменует переход на Уровень II. Однако если этот фундаментальный уровень оказывается поврежденным - вследствие хронической фрустрации, непредсказуемости или травмы - вся последующая спираль развития строится на зыбкой почве, что неизбежно приводит к формированию самых тяжелых, «ядерных» форм психопатологии.
На первом уровне спирали Другой (мать или первичный опекун) выступает не пассивным поставщиком ресурсов, а активным агентом, чье конкретное, повторяемое и осмысленное поведение выполняет двойную функцию: оно одновременно удовлетворяет витальную нужду и формирует из нее психологическую потребность, наделяя ее конкретным «предметом». Этот процесс можно проследить через три ключевые линии действий.
Диффузный детский дистресс (плач, хаотичные движения) еще не содержит в себе требования «безопасности». Он есть лишь сигнал о непереносимом напряжении. Действия Другого по его структурированию и превращению в предсказуемый ритуал и создают саму потребность в безопасности как потребность в конкретном порядке. Когда мать в ответ на плач не просто берет на руки, а совершает определенную, узнаваемую последовательность (подходит с успокаивающей интонацией, берет определенным способом - прижимая к левому плечу, начинает ритмично покачивать и напевать специфичную мелодию), она предлагает нужде не просто прекращение, а форму ее прекращения. Таким образом, «предметом» потребности в безопасности становится не абстрактное состояние, а этот конкретный комплекс сенсорных и процедурных маркеров. Ребенок научается распознавать свою нужду не как всеобщий ужас, а как запрос на именно этот ритуал. Фрустрация здесь - не в отсутствии ухода, а в его хаотичности, непоследовательности, когда нужда не находит устойчивого, предсказуемого «предмета» для своего насыщения, и потому базовое доверие к упорядоченности мира не формируется.
Телесный дискомфорт (колики, перевозбуждение, боль) изначально переживается как захлестывающее, недифференцированное состояние, «сырой» аффект (бета-элементы по Биону). Действия Другого по его обрамлению, называнию и преобразованию конституируют потребность в регуляции как потребность в посредничестве, переводящем телесный хаос в упорядоченный сигнал. Мать, которая, укачивая ребенка, комментирует его состояние спокойной, ритмичной речью («Какой тугой животик, всё бурлит, сейчас мама помассирует»), совершает акт первичной символизации. Она ещё не «ментализирует» в полном смысле, но её голос, интонация и ритм становятся первым контейнером и прото-нарративом для невыносимого ощущения. Она не просто устраняет дискомфорт, она придаёт ему узнаваемую форму, выделяет его из общего фона страдания, превращая в нечто локализуемое и, следовательно, потенциально управляемое. Её спокойное, выдерживающее присутствие во время детского дистресса выполняет альфа-функцию: она психически перерабатывает неусвояемый аффект ребёнка и возвращает ему его в «переваренном», смягчённом виде - как состояние, которое можно пережить, потому что его разделил и выдержал Другой. Таким образом, «предметом» потребности в регуляции становится не просто прекращение боли, а сам процесс этого осмысленного, структурированного посредничества, который впоследствии интроецируется как основа будущей способности к саморегуляции и, значительно позже, - к полноценной ментализации.
Страх исчезновения Другого - первичная тревога этого уровня. Действия Другого, создающие непрерывность связи даже в момент физического отсутствия, превращают эту тревогу в потребность в привязанности как в устойчивом внутреннем отношении. Ключевыми здесь являются не столько моменты близости, сколько предсказуемые переходы между присутствием и отсутствием. Мать, которая, уходя, устанавливает зрительный контакт и говорит «я вернусь», а возвращаясь, приветствует ребенка улыбкой и определенной фразой, строит мосты через пропасть сепарации. Ее постоянство в реакциях, ее узнаваемый запах на пеленке, ее голос из другой комнаты - все это становится системой маркеров непрерывности. Эти маркеры интериоризуются ребенком, формируя зачаток внутреннего образа любящего объекта, который «существует», даже когда его нет перед глазами. Таким образом, «предметом» потребности в привязанности становится сама система надежных, предсказуемых паттернов взаимодействия, гарантирующих, что связь не прервется. Фрустрация происходит, когда эти паттерны рушатся: Другой исчезает без предупреждения, возвращается с другим «лицом» (например, в алкогольном опьянении), его реакции непредсказуемы - и тогда внутренний образ не кристаллизуется, а потребность в привязанности фиксируется в архаической форме тотального, панического требования немедленного, физического подтверждения связи.
Итогом успешного прохождения этого уровня является не просто насыщение, а интериоризация самого Другого как функции - предсказуемости, регуляции, постоянства. Ребенок усваивает не ресурсы, а способ их добывания и структурирования, который ляжет в основу всех будущих циклов потребности. Другой на этом уровне и есть главный «предмет», а его конкретные, повторяемые, осмысленные действия - тот инструмент, который впервые высекает психическую реальность из камня биологической нужды.
Переход на Уровень II знаменует драматический поворот в диалектике признания (Гегель, Бенджамин). Здесь Другой должен перестать быть всего лишь «предметом» и начать выполнять функцию «проводника», который, создавая зону ближайшего развития (Выготский) и оптимальную фрустрацию (Винникотт, Кохут), помогает нужде ребенка опредметиться уже не в нем самом, а в самостоятельных действиях и их социальном подтверждении. Это эпоха сепарации-индивидуации, где главным вызовом становится установление границ собственного «Я» и завоевание признания своей уникальной воли и сущности.
Если первый уровень спирали был посвящен утверждению права на существование в слиянии с Другим, то второй виток представляет собой фундаментальный поворот - рождение психологической отдельности. Успешное прохождение этого уровня закладывает основы целостной идентичности и здорового самоуважения, создавая психологический каркас для всей последующей жизни.
Доминирующие потребности этого уровня знаменуют переход от витальных, «симбиотических» нужд к потребностям, направленным на конституирование Самости. Фокус развития смещается с простого «быть» на сложное «быть кем-то». Здесь выкристаллизовываются три фундаментальные потребности:
Качество связи на этом уровне претерпевает кардинальную трансформацию. Происходит болезненный и одновременно радостный процесс сепарации-индивидуации. Ребенок начинает осознавать свою отдельность от матери - сначала телесную, затем психологическую. Симбиотическая связь, бывшая прежде источником жизни, теперь ощущается как ограничение, от которого необходимо оттолкнуться, чтобы обрести себя. Формула этого уровня - «Я существую как отдельный от тебя, и ты признаешь мое право на это».
Ключевой фразой, выражающей суть этого этапа, становится мощное и категоричное «Я сам!». Это не просто каприз или упрямство, а подлинный экзистенциальный акт утверждения своей воли, первая декларация психологической независимости. Однако это утверждение отдельности возможно только в том случае, если Другой (родитель) признает это право на отдельность. Он должен уметь выдерживать атаки на свою родительскую «всемогущность», позволять ребенку иметь собственные желания, иногда радикально отличные от его собственных, и даже переживать детский гнев, разочарование и негативизм, не разрушаясь и не отвечая тотальным отвержением.
Связь теперь держится не на слиянии, а на признании различий и границ. Это требует от родителя высочайшей психологической зрелости - способности одновременно устанавливать необходимые ограничения и уважать растущую автономию, быть надежной опорой и в то же время постепенно отпускать, создавать пространство для безопасного экспериментирования с собственной волей.
Ключевые авторы и концепции, освещающие этот уровень, образуют богатейшую теоретическую традицию:
Деятельностный смысл этого уровня заключается в коренном изменении структуры деятельности и процесса опредмечивания. Происходит настоящая революция в способе бытия-в-мире.
Опредмечивание потребностей этого уровня происходит принципиально иным образом. Потребности находят свои «предметы» уже не в самом Другом, а в самостоятельных действиях и их социальном подтверждении:
- Потребность в автономии опредмечивается в актах самостоятельного выбора («Я сам надену эту шапку!»), в преодолении препятствий, в утверждении «нет», в сопротивлении внешнему контролю.
- Потребность в признании опредмечивается в получении позитивного, одобряющего отклика Другого на эти самостоятельные действия - в его восхищении, уважительном отношении к воле ребенка, в признании ценности его достижений и самой его отдельной субъектности.
- Потребность в идентичности начинает опредмечиваться в первых ролях («Я - сильный», «Я - помощник», «Я - упрямый»), в устойчивых предпочтениях и интересах, и в зачатках того нарратива, который начинает складываться вокруг его поступков и характеристик.
Таким образом, на Уровне II «проводник» должен выполнить сложнейшую диалектическую задачу: создать «зону ближайшего развития» для автономии, одновременно оставаясь надежной «базой». Он должен поощрять самостоятельность, выдерживать атаки на свою власть и, что самое главное, признавать ценность и право на существование этой отдельной, возникающей воли. Успех на этом витке спирали приводит к формированию воли, инициативы, здорового самоуважения и зачатков устойчивой идентичности.
Фрустрация же ведет к хроническому стыду, сомнениям в себе, чувству вины за свои желания и, в крайних случаях, к формированию нарциссической или зависимой личности, когда потребность в признании либо гипертрофируется в грандиозные конструкции, либо полностью подчиняется воле другого.
На втором витке спирали Другой кардинально меняет свою функцию. Из внешнего регулятора и источника удовлетворения он превращается в независимого субъекта, чьи реакции становятся критическим материалом для строительства самости ребенка. Его действия теперь направлены не на слияние, а на управляемое отделение, не на удовлетворение нужды, а на признание права на собственную волю. Потребности этого уровня рождаются и насыщаются в пространстве диалога, а подчас - контролируемого конфликта.
Воля ребенка изначально проявляется как чистое негативное действие - «нет», отталкивание, упрямство. Действия Другого, которые легитимизируют это сопротивление, не разрушаясь и не ломая его, конституируют автономию как потребность в реализуемой отдельности. Когда родитель в ответ на детское «я сам!» не выполняет действие за ребенка, а организует среду для его безопасного выполнения (приносит ступеньку к раковине, предлагает выбор из двух приемлемых вариантов одежды, терпеливо ждет, пока завяжется шнурок), он признает волю как законную силу. Критически важным является выдерживание детской агрессии и негативизма без ответного отвержения или подавления. Родитель, который спокойно говорит: «Я вижу, что ты сердишься и не хочешь надевать шапку. Но на улице холодно, поэтому мы её наденем. Ты можешь злиться на меня», - совершает ключевое действие. Он одновременно устанавливает необходимую границу и признаёт право ребенка на собственное чувство и сопротивление. Таким образом, «предметом» потребности в автономии становится не вседозволенность, а опыт реализации своей воли в рамках безопасных, признаваемых Другим границ. Фрустрация возникает, когда Другой либо подавляет волю (гиперконтроль, физическое принуждение), либо отказывается от своей руководящей функции (полное попустительство), лишая ребенка необходимого «сопротивления материала», о которое можно отточить чувство собственной эффективности.
Зарождающееся «Я» ребенка нуждается не в безусловном восхищении, а в точном, аутентичном отклике на свои конкретные проявления. Действия Другого, которые избирательно и содержательно отражают внутренний мир ребенка, превращают смутное желание быть увиденным в потребность в признании. Это выходит за рамки простой похвалы. Речь идет о ментализации достижений и неудач: «Ты так долго собирал этот пазл и не сдался, хотя было трудно. Ты, наверное, чувствуешь себя большим молодцом» или «Твой рисунок такой яркий, видно, ты сегодня был полон радости. А вот эта темная линия - может быть, это была какая-то досада?». Другой выступает здесь как внешнее сознание, которое не только видит результат, но и приписывает намерение, усилие, эмоцию, наделяя действия ребенка субъективным смыслом. Его восхищение должно быть соразмерным и уместным, относящимся к реальному усилию, а не к нарциссическому ожиданию родителя. «Предметом» потребности в признании становится, таким образом, взгляд Другого, способный видеть и называть истинные, а не навязанные качества и переживания ребенка. Фрустрация происходит, когда этот взгляд либо отсутствует (равнодушие), либо искажен: это инструментальное признание («молодец» только за то, что удобно родителю), нарциссическое отражение (восхищение ребенком как своим продолжением) или перфекционистское требование (признание только за безупречный результат). Это ведет к формированию «ложного Я» (Винникотт) или нарциссической грандиозности как суррогата подлинного признания.
Отдельные поступки, черты и роли ребенка требуют интеграции в целостную историю. Действия Другого, которые создают связный нарратив о ребенке, являются тем механизмом, который кристаллизует потребность в идентичности. Родитель выполняет роль первого биографа. Его комментарии - «Ты у нас такой упорный, как вчера с конструктором», «Да, ты любишь помогать, это твоя черта», «Помнишь, как ты боялся собаку, а потом сам к ней подошел? Ты умеешь преодолевать страх» - сшивают разрозненные переживания в последовательность, наделяя их характерологическим смыслом. Он помогает ребенку отвечать на вопрос «кто я?», не давая готовый ответ, а предлагая интерпретационные рамки, основанные на наблюдении. Кроме того, Другой признает право ребенка на приватность и внутренний мир, не требуя тотального самораскрытия. Уважение к его секретам, фантазиям, «понарошным» играм - это действие, которое подтверждает: твое «Я» - это территория, на которую даже я, родитель, вхожу только по приглашению. «Предметом» потребности в идентичности становится, таким образом, совместно создаваемый, но принадлежащий ребенку нарратив о себе, который Другой помогает строить, но не диктует. Фрустрация - это навязывание чужого сценария («ты - наша гордость», «ты - трудный ребенок»), отказ в признании сложности (игнорирование амбивалентности) или инвалидация внутреннего мира («это всё ерунда, не выдумывай»), что приводит к формированию фрагментированной, слабой или ложной идентичности.
Таким образом, на Уровне II действия Другого приобретают диалогический и признающий характер. Он уже не является всемогущим поставщиком, а становится первым свидетелем и оппонентом рождающейся самости. Успешное прохождение этого уровня заканчивается интериоризацией не функции ухода, а функции признания: ребенок усваивает способность видеть и уважать себя таким, каким его увидел и уважал значимый Другой в моменты его первого, робкого самоутверждения.
Достижение Уровня III соответствует способности к взаимному признанию в его зрелой, интер-индивидуальной форме (Кеган). Потребности здесь находят свои предметы уже не в диадических отношениях, а в широком социальном и культурном контексте. Деятельность приобретает характер служения и творчества, а Другой видится как равный партнер по диалогу и со-творчеству, что является конечной целью спирали развития, вырастающей из первоначального симбиоза.
Достигнув относительной целостности и автономии на предыдущем уровне, человек оказывается перед новым экзистенциальным вызовом. Обретя свое «Я», он обнаруживает его ограниченность и уязвимость перед лицом одиночества, конечности и абсурда. Третий виток спирали развития - это выход за пределы индивидуального «Я» в пространство взаимности, служения и творчества, где признание достигает своей наиболее зрелой и полной формы.
Доминирующие потребности этого уровня часто называют «потребностями роста» или «мета-потребностями» (Маслоу) [19]. В отличие от предыдущих уровней, они направлены не на восполнение дефицита, а на реализацию потенциала, на полноту бытия, а не простое выживание [20].
Качество связи на этом уровне достигает реализации зрелых интерсубъектных отношений. Происходит окончательный переход от диады «родитель-ребенок» к диаде «взрослый-взрослый». Связь строится на принципах:
Ключевая фраза этого уровня: «Я вижу в тебе равного, и я благодарен за ту уникальность, которую ты вносишь в мою жизнь и в мир». Это признание ценности Другого не за то, что он удовлетворяет мои потребности, а за сам факт его существования как автономного, творческого начала.
Ключевые авторы и концепции, раскрывающие суть этого уровня:
Деятельностный смысл этого уровня характеризуется максимально широким, часто надличностным контекстом. Деятельность приобретает характер служения или творения, а не простого удовлетворения потребностей.
Ориентировка здесь представляет собой самый масштабный и глубокий поиск, выходящий за пределы личного «Я». Субъект сканирует:
- Внутренний мир: свои глубинные ценности, «архетипы Самости» по Юнгу, призвание.
- Внешний мир: философские и духовные системы, науку, искусство, природу, служение человечеству или чему-то большему, чем себя.
- Вопросы, которые направляют эту ориентировку, звучат так: «В чем мое призвание?», «Что я могу оставить после себя?», «Как мои действия соотносятся с идеалами справедливости и добра?».
Опредмечивание потребностей этого уровня происходит в самых сложных и масштабных формах человеческой деятельности:
- Потребность в принадлежности опредмечивается в глубокой дружбе, зрелой любви, чувстве общности с коллегами по профессии или единомышленниками.
- Потребность в самоуважении опредмечивается в социально-значимых достижениях, профессиональном мастерстве, уважении коллег и признании своего статуса.
- Потребность в смысле опредмечивается в служении делу (науке, искусству, помощи людям), в преданности семье, в следовании духовным или философским идеалам.
- Потребность в творчестве опредмечивается в актах свободного самовыражения - в создании произведений искусства, в нестандартном решении рабочих задач, в самом построении своей жизни как уникального произведения.
Таким образом, на Уровне III «проводником» может выступить не только конкретный человек (мудрый наставник, терапевт, партнер), но и сама культура, идея, призвание или трансцендентное начало. Успешное прохождение этого витка спирали ведет к обретению мудрости, цельности и способности к подлинной любви и творчеству.
Фрустрация же ведет к экзистенциальному вакууму, чувству бессмысленности, цинизму, одиночеству в толпе и «экзистенциальному неврозу», когда человек, обладая всеми внешними атрибутами успеха, чувствует внутреннюю пустоту и отсутствие подлинной связи с миром и самим собой.
На третьем витке спирали Другой окончательно утрачивает персонифицированные черты и предстает как социальная и культурная система в целом - профессиональное сообщество, круг единомышленников, общество, исторический контекст, а в пределе - человечество или объективная реальность, поддающаяся творческому преобразованию. Потребности этого уровня не могут быть удовлетворены в диаде; они по определению интерсубъективны и надличностны. Действия, которые их опредмечивают и насыщают, суть акты социальной валидации, кооперации, критического диалога и объективного отклика мира на продуктивное усилие личности.
Взрослая принадлежность - это не слияние, а сопричастность, основанная на разделении общего дела или системы ценностей. Действия социума (или его сегментов), которые включают индивида в структуры взаимных обязательств и обмена, конституируют эту потребность. Это проявляется в ритуалах профессионального признания (включение в ассоциацию, предложение коллаборации, цитирование работы), которые сигнализируют: «Твой метод, твой подход имеет ценность для нашего общего поля». Это практики глубинного диалога, где другой субъект оспаривает и развивает идеи человека, подтверждая тем самым их серьезность и свою готовность тратить интеллектуальные ресурсы на взаимодействие. «Предметом» потребности становится не просто наличие связей, а участие в сети взаимного влияния, где твой вклад признается значимым для других автономных субъектов. Фрустрация происходит при системном исключении (невидимость в профессиональной среде, непризнание авторства, постоянный статус аутсайдера в значимых группах) или при псевдопринадлежности, где связь держится на конформизме или инструментальном использовании, а не на взаимном уважении автономий.
Зрелое самоуважение отрывается от потребности в ежесекундном отзеркаливании и начинает питаться объективными свидетельствами собственной эффективности в мире. Действия системы, которые беспристрастно фиксируют и подтверждают эти свидетельства, являются ключевыми. Это не похвала, а констатация результата: успешно завершенный сложный проект, решение задачи, которое начинает использоваться другими, положительные отзывы клиентов или экспертов, основанные на конкретных критериях. Социальный мир выступает здесь как арбитр реальности, чья обратная связь (даже критика) подтверждает серьезность игры. «Предметом» потребности становится осязаемый результат деятельности, получивший независимую оценку и применение. Таким образом, потребность в самоуважении трансформируется в потребность в мастерстве и социальной полезности. Фрустрация возникает в условиях непрозрачной или коррумпированной системы, где достижения не получают адекватной оценки, либо в ситуации «экзистенциальной безработицы», когда человек лишен возможности приложить свои компетенции к социально значимым задачам, что ведет к внутреннему обесцениванию себя.
Потребность в смысле не возникает в вакууме; она рождается в точке пересечения внутренних ценностей личности и вызовов, проблем или несовершенств, предлагаемых социальным и культурным контекстом. Действия Другого (теперь в лице культуры, истории, общества) заключаются в том, чтобы «позвать» личность, предъявив ей такие вызовы. Это может быть конкретная социальная проблема, нерешенный научный вопрос, эстетический вызов в искусстве, потребность конкретной общности в защите или развитии. Культура предоставляет арсенал нарративов, идеалов и «вакантных мест» (место Учителя, Исследователя, Защитника, Художника), которые могут быть заполнены личным содержанием. Смысл опредмечивается, когда человек находит ту «нишу» или ту задачу, в которой его уникальные возможности встречаются с насущной необходимостью мира. Удовлетворение приходит через отклик реальности - не обязательно успех, но ощущение, что твои действия имеют значение в большем контексте, встречают сопротивление материала или истории, которое подтверждает их реальность. Фрустрация - это экзистенциальный вакуум (Франкл), возникающий, когда культурная система предлагает лишь потребительские или конформистские идеалы («преуспеть», «потреблять»), не давая ясных точек для приложения усилий по преодолению и служению, или когда внутренние ценности человека радикально не совпадают с предлагаемыми культурой путями.
Творческий акт изначально диалогичен: он предполагает не только самовыражение, но и преобразование некоторого материала (идей, вещества, социальных отношений) и ответ на вызовы, имплицитно содержащиеся в этом материале. Действия Другого на этом уровне двояки. Во-первых, это сопротивление самого материала (глины, слова, социального института), которое заставляет творца вести с ним диалог, находить его внутреннюю логику и возможности. Во-вторых, и это ключевое для потребности, - это отклик сообщества со-творцов и компетентных реципиентов. Публикация, выставка, внедрение изобретения - это акты, которые переводят творение в пространство интерсубъективности. Критика, дискуссия, развитие идеи последователями, ее применение в неожиданных контекстах - вот что насыщает потребность в творчестве, превращая ее из акта самовыражения в акт коммуникации и со-авторства с миром. «Предметом» потребности становится не просто созданный продукт, а порожденный им процесс смыслообмена и преобразования реальности. Фрустрация - это глухота среды (игнорирование, непонимание), инструментальное присвоение без признания авторского замысла или тотальное неприятие, которое лишает творческий акт его социального измерения и возвращает его автору как бесплодный монолог.
Итогом успешного прохождения Уровня III является способность быть автором, а не персонажем в нарративах, предлагаемых другими. Действия Другого (системы) на этом уровне - это уже не забота и не признание индивидуальности, а предоставление поля для деятельности, правил честной игры, обратной связи и, в конечном счете, - со-авторства в великом диалоге культуры. Личность насыщается не ресурсами и не подтверждением самости, а участием в процессе, значение которого выходит за пределы ее индивидуального существования. Фрустрация здесь - это отказ системы в таком диалоге, обрекающий высшие потребности на голод в мире, который их породил.
Мы проделали долгий путь. Мы проследили, как потребность, встретившись с предметом, рождает мотив; как диалектика признания толкает нас от слияния к отдельности, а от отдельности - к диалогу. Мы нарисовали карту. Но карта - еще не путешествие. Она не объясняет, почему один путник легко взбирается на крутой склон, а другой, с тем же желанием и той же картой в руках, остается у подножия, будто прикованный невидимой цепью.
Что это за цепь? Создатели психоанализа говорили бы о «сопротивлении», когнитивисты - об «иррациональных убеждениях». Но за полвека до них французский психолог Пьер Жане дал иной, удивительно простой ответ: у него просто не хватило сил [23].
Жане, в отличие от своих более романтичных современников, смотрел на психику не как на загадочный театр символов, а как на сложную машину, требующую топлива. Он назвал это топливо «психической энергией» (force mentale) - конечным ресурсом, который мы тратим на всё: на внимание, на память, на подавление одних импульсов и реализацию других, на связывание разрозненных впечатлений дня в связную историю «я» [25].
Ключевой функцией, потребляющей больше всего этого ценного топлива, Жане считал синтез - постоянную работу по объединению нашего опыта в единое целое [24]. Каждый новый день, каждая новая эмоция, каждая встреча - это сырой материал, который психика должна переработать, связать со старым, вписать в общую картину. Пока топлива много, машина работает исправно: мы обучаемся, строим планы, выдерживаем противоречия.
Но представьте, что в эту машину попадает неперевариваемый кусок реальности. Например, травма - событие настолько чудовищное, что его нельзя вписать в обычную жизнь. На его переработку и синтез с прежним «я» потребовалась бы гигантская, непосильная трата психической энергии. Что делает машина? Она поступает рационально: она отключает поврежденный узел, чтобы спасти всю систему.
Это и есть диссоциация по Жане: не мистическое «расщепление личности», а прагматичный аварийный режим экономии энергии [26]. Непереработанный опыт не исчезает - он, как отсек с поврежденным двигателем на подводной лодке, герметично закрывается и продолжает жить своей автономной, искаженной жизнью, проявляясь внезапными паниками, непонятными болями, провалами в памяти - всем тем, что мы называем симптомами травмы.
Теперь вернемся к нашей спирали развития. Каждый переход на новый уровень - это не просто смена декораций. Это грандиозный проект по перестройке самой машины.
Таким образом, фиксация на определенном витке спирали - это не упрямство и не невежество. Это банкротство. Это состояние, когда все доступные психические силы уходят на то, чтобы хоть как-то поддерживать текущий, кризисный режим работы, гася внутренние пожары. На сложную, рискованную стройку нового уровня ресурсов просто нет. Регресс в стрессе - это не «падение в детство», а разумное отключение дорогостоящих «высокоуровневых» функций (эмпатии, рефлексии, терпимости) для экономии энергии в чрезвычайной ситуации.
Жане, таким образом, вносит в нашу модель трезвую, почти суровую ясность. Он напоминает нам, что у души, как и у тела, есть свой метаболизм, своя выносливость, свои пределы. Спираль развития - это не эскалатор, движимый одной лишь жаждой признания. Это тропа в гору, и каждый шаг по ней требует усилия. И следующее, что нам нужно понять - зачем, собственно, идти на этот подъем, если внизу так много способов сэкономить силы?
Итак, мы выяснили, что рост психологически дорог. Каждый новый виток спирали требует от нас дорогостоящей перестройки, инвестиций психической энергии, риска и усилий. Заманчиво остаться внизу, в энергосберегающем режиме простых решений: делить мир на черное и белое, видеть в других лишь инструменты или угрозы, жить по готовым сценариям.
Но если это так заманчиво и экономично, почему развитие вообще происходит? Что за сила, помимо слепого инстинкта, заставляет душу соглашаться на эту невыгодную, на первый взгляд, сделку?
Ответ заключается в том, что более сложные уровни организации психики дают не просто «больше» того же самого - они дают качественно иные возможности для бытия. Это похоже на переход от выживания в пещере к жизни в городе: да, город требует налогов, законов, сложных социальных договоров - но он же дает и книги, и музыку, и глубокую дружбу, и науку, которые в пещере просто немыслимы.
1. С Уровня I на Уровень II: приобретение реального Другого и внутренней свободы.
Пока ребенок находится в слиянии, Другой для него - не личность, а функция. Источник тепла и пищи. Стратегия расщепления («мама плохая, когда запрещает») сохраняет эту простоту. Но она обрекает его на одиночество в мире функций.
Синтез амбивалентности, какой бы трудной ни была эта работа, приносит революционную награду: обнаружение реального, целостного Другого. Мать, которую можно одновременно любить и на которую можно злиться - это уже не функция, а личность. Ее образ становится объемным, живым. А главное - ребенок обнаруживает, что его собственные «плохие» чувства не разрушают мир и не уничтожают любовь. Это и есть рождение внутренней свободы - свободы чувствовать полноту своей эмоциональной жизни, не боясь катастрофы. Доверие, которое рождается из таких испытаний, прочнее, чем доверие, основанное на идеализации.
2. С Уровня II на Уровень III: приобретение диалога и со-творчества.
Автономная личность, достигшая Уровня II, сильна, но одинока. Ее мир вращается вокруг ее собственных ценностей и потребностей. Упростить задачу можно, либо насильно подчинив мир себе (нарциссизм), либо насильно подчинившись миру (конформность). Но оба пути ведут в тупик: первый - к изоляции, второй - к потере себя.
Синтез множественности - удержание в сознании своей системы ценностей и одновременно - независимой системы другого человека - это самый трудный психический акт. Но его награда - возможность диалога. Не обмена монологами, а именно диалога, в котором встреча двух разных миров порождает что-то третье, новое, чего не было ни в одном из них изначально. Это может быть шутка, которую мог придумать только этот дуэт; решение проблемы, которое не пришло бы в голову поодиночке; глубина интимности, рождающаяся из взаимного понимания различий. Это и есть со-творчество - единственный известный человеку способ прикоснуться к чему-то большему, чем он сам [24].
Если смотреть с этой точки зрения, психотерапия меняет свой облик. Это не «исправление поломок» и не «обучение навыкам». Это долгосрочный инвестиционный проект по реконструкции психической экономики клиента.
Жизнь, прожитая в энергосберегающем режиме, может быть довольно удобной. В ней нет мучительных сомнений, болезненных диалогов, ответственности за сложный выбор. В ней есть покой - но это покой камня на дне ручья.
Жизнь на высоких витках спирали никогда не будет простой и безболезненной. Она требует постоянных затрат, постоянного труда синтеза. Но она дает то, чего нельзя купить за простоту: глубину. Глубину чувств, глубину связей, глубину понимания себя и мира.
Психическое здоровье, в конечном счете, - это не отсутствие конфликтов и боли. Это наличие достаточных внутренних ресурсов, чтобы встречать эту боль и эти конфликты, не разваливаясь и не убегая от них вниз, к началу пути. Это мужество постоянно платить высокую цену за сложность - потому что только сложность делает нас по-настоящему живыми и связывает нас с другими живыми не функциональными узами, а узами свободного, трудного и прекрасного признания.
Теперь, имея на руках детальную карту здорового развития - спираль, формируемую циклами опредмечивания, - мы можем по-новому взглянуть на территорию психопатологии. Если здоровье - это плавное восхождение по виткам, где каждый предыдущий, будучи усвоенным, служит опорой для следующего, то болезнь - это закономерное следствие сбоя в этом процессе. Наша модель позволяет не просто описывать симптомы, но понять их глубинную логику, выявив то незавершенное движение, которое стоит за страданием. Мы переходим от феноменологии расстройств (чем болеет человек) к их процессуальной диагностике (на каком витке и на каком этапе цикла произошел сбой).
Если здоровое развитие личности представляет собой плавное восхождение по виткам спирали, где каждый предыдущий уровень, будучи надежно усвоенным, служит опорой для следующего, то психопатология есть закономерное следствие сбоя в этом процессе. Наша модель позволяет не просто описать симптомы, но и понять их глубинную логику, выявив то незавершенное движение, которое стоит за страданием. Мы выделяем три фундаментальных типа нарушений, которые, переплетаясь, создают уникальную клиническую картину каждого случая.
Эти три типа нарушений напрямую вытекают из нашей процессуальной модели. Фиксация - это сбой в движущей силе развития, отказ от перехода к новому качеству признания. Сбой опредмечивания - это нарушение в самом ядре цикла потребности, где нужда встречается с деструктивным предметом. Регресс - это временный откат в способе организации деятельности и качестве связи под давлением стресса.
Фиксация - это состояние «застревания» на определенном витке спирали развития. Базовая потребность этого уровня, не будучи удовлетворенной в критический период, продолжает доминировать в психической жизни человека, поглощая всю его энергию и внимание. Он не может двигаться дальше, так как фундамент для следующего шага не построен или крайне неустойчив.
Даже если потребность актуальна и осознаваема, патология может возникать на этапе поиска и выбора «предмета» для ее удовлетворения. Психика, не находя адекватного, социально приемлемого и доступного способа насыщения нужды, «прилепляется» к суррогатным, деструктивным или компенсаторным объектам.
Регресс - это защитный механизм, при котором человек, столкнувшись с фрустрацией или стрессом на текущем уровне развития, не использует зрелые, сформированные способы копинга, а возвращается к более примитивным, инфантильным моделям поведения и требованиям признания, характерным для предыдущих витков спирали.
В реальной клинической практике эти три типа нарушений почти никогда не встречаются в изолированном виде. «Застревание» на уровне часто приводит к сбоям в опредмечивании, а стресс легко вызывает регресс у человека с фиксацией. Таким образом, личностное расстройство можно концептуализировать как сложно организованную, ригидную систему компенсаторных мотивов и дезадаптивной деятельности, сформировавшуюся в ответ на хроническую фрустрацию одной или нескольких фундаментальных потребностей.
Интегративная модель спирали развития позволяет перевести диагностические критерии расстройств личности с языка симптомов на язык незавершенных процессов развития. Это превращает клинический диагноз из статичного ярлыка в динамическую «карту фрустраций», указывающую направление для терапевтической работы. Рассмотрим ключевые расстройства личности через призму нашей модели.
Пограничное расстройство личности (ПРЛ) является, пожалуй, самым ярким воплощением трагедии нарушенной спирали. Его ядро - тотальная незавершенность задач Уровня I (Безопасность, Регуляция, Привязанность), в то время как хронологически и интеллектуально человек достигает инструментария Уровня II (Воля, Автономия).
Регресс и использование средств Уровня II: Обладая волей и осознавая свою отдельность, человек с ПРЛ использует эти достижения не для дальнейшего роста, а для отчаянной борьбы за удовлетворение потребностей Уровня I.
-Гнев и ярость - это не защита границ, а паническая реакция на угрозу брошенности, инфантильный крик: «Не уходи, иначе я исчезну!».
- Манипуляции и шантаж - это незрелые попытки силой утвердить свою волю для тотального контроля над объектом привязанности и гарантировать его постоянное присутствие.
- Идеализация и обесценивание отражают доличностное восприятие, характерное для Уровня I, когда Другой видится либо «всецело хорошим» (удовлетворяет потребность), либо «всецело плохим» (допускает сепарацию).
Таким образом, человек с ПРЛ оказывается в ловушке: он использует инструменты воли и отдельности (Ур. II) для достижения целей слияния и безопасности (Ур. I). Это внутреннее противоречие порождает хаос в отношениях, интенсивный аффект и хроническое чувство опустошенности.
В основе нарциссического расстройства личности (НРЛ) лежит драма, разворачивающаяся вокруг незавершенных задач Уровня II, в частности, потребности в Признании и Отзеркаливании.
Противоречие и его последствия: «Грандиозное Я» - хрупкая конструкция, требующая перманентной внешней валидации. Это объясняет ключевые черты НРЛ:
- Нестабильная самооценка, полностью зависящая от внешних источников. Критика или неудача воспринимаются как нарциссическая травма, обнажающая скрытое чувство ничтожности.
- Отсутствие подлинной эмпатии, так как вся психическая энергия направлена на поддержание внутренней иллюзии. Другие люди воспринимаются как «нарциссические расширения» - инструменты для подпитки самооценки.
- Эксплуататорское поведение и чувство права как следствие убежденности в собственной исключительности.
Таким образом, нарцисс, оставаясь структурно на императивном порядке сознания (Кеган), имитирует достижения Уровня III (успех, статус), не пройдя Уровень II. Его «автономия» - это защитная изоляция, а его «идентичность» - фасад «Грандиозного Я».
Зависимое расстройство личности возникает как следствие фундаментального сбоя в удовлетворении потребности в Автономии и Компетентности на Уровне II.
Компенсаторная деятельность: Формируется мотив пассивной зависимости. Деятельность человека направлена не на самостоятельное достижение целей, а на поиск и удержание «сильного Другого», который возьмет на себя функции его воли и компетентности. Это приводит к:
- Трудностям в принятии повседневных решений без обилия советов и заверений.
- Страху одиночества, обусловленному не столько экзистенциальной тоской (Ур. III), сколько ощущением собственной неспособности функционировать.
- Готовности мириться с плохим обращением и жертвовать своими интересами ради сохранения связи.
Зависимая личность остается в психологическом слиянии, не чувствуя границ своего «Я» и не веря в свою эффективность, что фиксирует ее на ранней стадии Уровня II или даже на границе Уровня I и II.
Тревожное (избегающее) расстройство личности можно концептуализировать как результат сочетанной фрустрации потребностей на Уровне I (Безопасность) и Уровне II (Признание).
Компенсаторная деятельность: Чтобы избежать ожидаемой боли от отвержения и стыда, человек выстраивает всю свою жизнь вокруг стратегии избегания.
- Избегается социальная и профессиональная активность, связанная с межличностными контактами.
- Устанавливается жесткий контроль над самораскрытием, чтобы никто не увидел «истинного», «плохого» Я.
- Страстное желание близости и принятия (потребности Уровней II и III) блокируется и подавляется из-за преобладающего страха.
Таким образом, избегающая личность оказывается в изоляции, вызванной не отсутствием потребности в связи, а ее непереносимой фрустрацией в прошлом и настоящем, что блокирует переход к полноценному Уровню II и делает недостижимым Уровень III.
Экзистенциальный кризис, с его переживаниями пустоты, абсурдности и утраты смысла, часто рассматривается как проблема, относящаяся исключительно к высшему, смысловому уровню. Однако наша модель показывает, что его корни часто лежат в «строительных дефектах» нижних витков спирали.
Корень проблемы: неразрешенные конфликты на низших уровнях.
- Невыраженная автономия (Ур. II): Человек, проживший жизнь по чужим сценариям, не знает своих истинных желаний и ценностей. Он приходит к выводу «жизнь бессмысленна», потому что та жизнь, которую он проживает, не является его собственной. Экзистенциальная пустота здесь - отражение внутренней пустоты на месте не сформированного собственного «Я».
- Дефицит безопасности (Ур. I): Если у человека не сформировалось базовое доверие к миру, его экзистенциальная тревога перед смертью, свободой и изоляцией (по И. Ялому) становится непереносимой. Вместо того чтобы встретиться с этими данностями бытия, психика защищается онемением, апатией или паникой, блокируя доступ к подлинному смыслотворчеству, которое требует опоры на базовую безопасность.
Таким образом, экзистенциальный кризис часто является не первичной проблемой, а следствием, сигналом о том, что нижележащие уровни потребностей не выдерживают веса запросов высшего порядка. Терапия в таком случае должна быть направлена не только на поиск смысла, но и на проработку незавершенных задач автономии и безопасности.
Подобно тому как археолог, обнаружив руины древнего города, не довольствуется простым описанием развалин, но стремится воссоздать в уме его изначальный план, улицы и храмы, чтобы понять логику его падения, - так и терапевт, стоя перед личностью, чья спираль развития искажена и прервана, должен видеть не только симптомы, эти грубые обломки когда-то обещавшего расцвета, но и скрытый чертеж, утраченную архитектонику здорового становления. Задача терапии, таким образом, не в том, чтобы научить клиента новым поведенческим трюкам или снабдить его интеллектуальными интерпретациями его страданий, но в том, чтобы предпринять совместное, трудное и подчас мучительное путешествие вглубь нарушенного процесса, с целью его восстановления. Терапия есть не что иное, как целенаправленное «переобучение» психики прохождению того самого универсального цикла потребности, который был прерван, извращен или заблокирован в самом своем истоке.
Симптом - будь то паническая атака, депрессивное оцепенение, нарциссическая ярость или навязчивый ритуал - есть лишь верхушка айсберга, крик души на том языке, который остался у нее в распоряжении, когда ее собственный, естественный язык потребностей был утрачен. Бороться с симптомом - все равно что вытирать воду на полу, не закрыв прорвавшуюся трубу. Симптоматическое улучшение, достигаемое порой столь быстро, столь же быстро и исчезает, ибо не затрагивает корня зла. Подлинная же цель, ведущая нас через все лабиринты терапевтического процесса, заключается в восстановлении самой способности субъекта к аутентичному опредмечиванию.
Что есть здоровое опредмечивание? Это не просто нахождение объекта для снятия напряжения. Это тончайший психический акт, в котором внутренняя, смутная нужда, пройдя через честную и точную ориентировку во внутреннем и внешнем мире, встречается с таким «предметом», который не только насыщает ее в данный момент, но и обогащает личность, расширяет ее связи с миром, укрепляет ее структуру и открывает дорогу к новым, более сложным потребностям. Здоровое опредмечивание - это акт творчества, в котором рождается не просто мотив, но и частица самого «Я».
Патологическое же опредмечивание - это порочный круг, в котором нужда, не находя выхода, прилепляется к суррогатам, которые ее калечат: потребность в безопасности находит свой предмет в тотальном контроле, убивающем живое отношение; потребность в признании - в унижении другого, разрушающем всякую возможность взаимности; потребность в регуляции - в самоповреждении, утверждающем власть плоти над духом. Задача терапии - разорвать этот круг. Не дать новый предмет, а вернуть субъекту его собственную, отчужденную у него способность этот предмет находить, оценивать и усваивать. Это кропотливая работа по восстановлению утраченной ориентировочной основы человеческой души.
В этом процессе терапевт не может оставаться нейтральным техником, бесстрастным исследователем или учителем. Он вынужден занять уникальное, двойственное и исполненное внутреннего напряжения положение. С одной стороны, он должен стать тем адаптивным объектом, тем Другим, которого так не хватало клиенту на критических витках его спирали. Он должен - в ограниченных и профессионально выверенных рамках терапевтических отношений - предоставить тот самый корректирующий эмоциональный опыт, который был фрустрирован в прошлом.
Для клиента, застрявшего на Уровне I, терапевт должен стать воплощением надежности и предсказуемости (рамки сессий, контракт, эмоциональная устойчивость), тем самым воссоздавая «холдинговую среду» по Винникотту. Для клиента с фрустрированной потребностью в отзеркаливании (Уровень II) терапевт должен стать тем, кто видит и подтверждает его зарождающиеся, робкие чувства и порывы, выполняя ту самую «альфа-функцию», которую не выполнила мать. Это не означает слияния или потакания; это означает способность выдерживать аффект клиента, называть его и возвращать ему в усвояемой форме.
Но здесь таится великий соблазн и великая опасность. Если терапевт надолго останется лишь этим «адаптивным объектом», он рискует воспроизвести инфантильную зависимость, закрепив клиента в новой, пусть и более комфортной, форме регресса. Поэтому вторая, ипостась терапевта - это ипостась проводника. Подобно тому как проводник в горах, зная путь, не несет путника на себе, но идет рядом, указывая на опасные места и поддерживая в трудные моменты, терапевт должен вести клиента через зоны его психического отчуждения.
Он сознательно и дозированно создает оптимальную фрустрацию - те самые «микропровалы» в эмпатии, те паузы и недопонимания, которые, будучи выдержанными и проработанными вместе, заставляют психику клиента активизировать свои собственные, дремлющие ресурсы. Он создает зону ближайшего развития для его потребностей: вовлекает в новую, более сложную деятельность - деятельность по самоисследованию, по называнию своих чувств, по установлению границ, - которую клиент еще не может совершить в одиночку, но уже может совершить в сотрудничестве с терапевтом.
Таким образом, терапевт находится в постоянной диалектике: он одновременно и тот, кто удерживает (адаптивный объект), и тот, кто выталкивает (проводник). Он - живое воплощение того диалектического чередования эмпатии и фрустрации, которое, по Винникотту и Кохуту, и является двигателем развития. Его цель - стать в конечном счете не нужным, передав клиенту свои функции, чтобы тот научился сам быть для себя и надежной базой, и мудрым проводником в лабиринтах собственной души.
Терапевтический процесс, понятый как восстановление спирали развития, не есть нечто аморфное или стихийное. Это - стройная архитектоника, последовательность этапов, каждый из которых решает свою специфическую задачу и подготавливает почву для следующего. Подобно тому, как невозможно возвести купол, не заложив фундамента, так и в терапии попытка сразу перейти к «глубинным инсайтам» или «изменению поведения», минуя начальные, подготовительные стадии, обречена на провал или приведет к возведению хрупкого, нежизнеспособного конструкта.
Первый этап есть акт совместного исследования. Терапевт и клиент, подобно двум картографам, вступающим на незнакомую территорию, начинают составлять подробную «карту фрустраций». Цель этого этапа - не наклеить диагностический ярлык, но понять глубинную логику страдания, переведя язык симптомов на язык нарушенных потребностей и прерванных циклов.
Карта составлена. Теперь наступает время медленного, терпеливого строительства нового опыта. Второй этап - это сердцевина терапии, где терапевт сознательно и планомерно занимает позицию того самого «адаптивного объекта», предоставляя клиенту в безопасном пространстве кабинета то, что было фрустрировано в его прошлом.
Методы и процесс: Это не вербальная процедура, а экзистенциальная. Она разворачивается не в интерпретациях, а в самой ткани взаимоотношений.
- Для клиента с фрустрацией безопасности (Ур. I) терапевт становится воплощением надежности: сессии начинаются и заканчиваются вовремя, правила и границы ясны и неизменны, его реакции предсказуемы и профессиональны. Он - «достаточно хорошая мать», создающая «холдинговую среду».
- Для клиента с фрустрацией регуляции (Ур. I) терапевт выполняет функцию «контейнера». Когда клиента захлестывает волна невыносимого аффекта (ярость, паника, отчаяние), терапевт не пугается, не отстраняется, не дает советов. Он выдерживает этот аффект, присутствует при нем, и посредством ментализации помогает клиенту его переработать: «Я вижу, как вам тяжело. Эта ярость, кажется, хочет разорвать вас изнутри. Давайте попробуем понять, на что она направлена?».
- Для клиента с фрустрацией признания (Ур. II) терапевт становится «живым зеркалом». Он не просто слушает, а активно отражает и подтверждает формирующееся я клиента: «Да, я понимаю, как это могло быть больно, когда ваш успех остался незамеченным. Ваша радость от этой идеи - она совершенно искренна и ценна сама по себе».
- Для клиента с фрустрацией автономии (Ур. II) терапевт уважает его выбор и инициативу, даже если они кажутся незрелыми: «Вы лучше знаете, что для вас важно в данный момент. Я здесь, чтобы помочь вам исследовать последствия этого выбора, а не чтобы делать его за вас».
Этот этап требует от терапевта колоссальной выдержки и эмпатии, ибо клиент, получив долгожданный опыт, будет бессознательно проверять его на прочность, пытаясь воспроизвести старые паттерны отвержения или слияния.
Когда базовое доверие в отношениях установлено и клиент интроецирует новый опыт безопасности и признания, терапия переходит к более активной и структурированной фазе - целенаправленной коррекции конкретных нарушенных звеньев в цикле потребности.
Коррекция этапа ОРИЕНТИРОВКИ: Задача - научить клиента заново распознавать свои нужды и дифференцировать эмоции как сигналы, а не как угрозы.
- Методы: Техники ментализации («Что вы чувствуете в теле сейчас, когда говорите об этом? На что это похоже?»). Дневники настроений с детализацией телесных ощущений, мыслей и внешних событий. Гештальт-эксперименты по осознаванию «здесь-и-сейчас», возвращающие клиента к непосредственному переживанию. Внешний диалог, где терапевт сначала выступает как носитель ориентировочной основы, задавая вопросы: «А что вы хотите на самом деле? А что вы чувствуете, когда он на вас так смотрит?», - постепенно передавая эту функцию самому клиенту.
Коррекция этапа ОПРЕДМЕЧИВАНИЯ: Задача - помочь «отвязать» потребность от деструктивного предмета и перенаправить ее на здоровый.
- Методы: Использование терапевтических отношений как модели нового объекта для опредмечивания («Вы сейчас ищете у меня подтверждения своей ценности, как когда-то искали у отца. Давайте посмотрим, чем мое признание отличается от его молчания»). Схема-терапия для работы с дезадаптивными режимами, которые блокируют здоровое опредмечивание (например, диалог между режимом «Карающего Родителя» и «Оставленного Ребенка»). Поведенческие эксперименты, в которых клиент пробует новые, пусть и пугающие, способы удовлетворения потребностей (попросить о помощи, вежливо отказать, поделиться уязвимостью).
Коррекция этапа ДЕЯТЕЛЬНОСТИ: Задача - сформировать конкретные навыки для эффективного достижения целей.
- Методы: Тренинг навыков из диалектико-поведенческой терапии (ДБТ): навыки осознанности, эмоциональной регуляции, межличностной эффективности, стрессоустойчивости. Поэтапное планирование действий, разбивание глобальной, пугающей цели («построить отношения») на малые, достижимые шаги. Телесно-ориентированные и экспрессивные методы (арт-терапия, драма-терапия), позволяющие обойти вербальные защиты и отрепетировать новые действия в безопасном пространстве.
Финальный этап терапии посвящен тому, чтобы переплавить новый опыт, полученный в кабинете терапевта, в устойчивую ткань повседневной жизни клиента. Речь идет о построении новой, более адаптивной иерархии мотивов.
Таким образом, терапевтический процесс, выстроенный в логике спирали развития, представляет собой целостное, последовательное и принципиально обоснованное путешествие от хаоса симптома к восстановленной способности желать, ориентироваться, опредмечивать свою нужду и действовать в мире как целостный и признающий Другого субъект.
Архитектоника терапевтического процесса, сколь бы стройной она ни была, остается мертвой схемой без живого инструментария, способного воплотить ее в практику исцеления. Интегративная модель, основанная на теории деятельности, не отвергает богатейший арсенал, накопленный различными школами, но предоставляет для него системный принцип организации. Каждая техника обретает свое истинное место и значение не в силу ортодоксальной принадлежности, а в соответствии с тем, на каком этапе универсального цикла потребности она работает и какое нарушенное звено призвана скорректировать. Таким образом, терапевт из эклектика, случайным образом комбинирующего приемы, превращается в принципиального интегратора, сознательно выбирающего инструмент под конкретную задачу восстановительного процесса.
Проблема здесь заключается в неспособности субъекта распознать свою собственную нужду, дифференцировать аффекты, понять, что именно ищет его душа в данный момент. Это потеря внутреннего ориентира, сбой в системе навигации психики.
Когда нужда осознана, встает вопрос: во что она воплотится? Задача - сместить потребность с деструктивного, компульсивного предмета на адаптивный, развивающий.
Потребность опредмечена, мотив рожден, цель поставлена. Но как ее достичь, если в арсенале нет нужных навыков? Этот этап - чистое «рукомесло» терапии.
Тренинг навыков (ДБТ М. Линехан): Для клиентов с тяжелыми нарушениями регуляции (например, при ПРЛ) это не просто техника, а жизненная необходимость. Модули ДБТ - это готовые «инструментальные ящики»:
- Навыки осознанности учат управлять вниманием, не поддаваясь на аффективные бури.
- Навыки эмоциональной регуляции предоставляют конкретные стратегии снижения интенсивности непереносимых эмоций до того, как они приведут к деструктивным действиям.
- Навыки межличностной эффективности - это азбука ассертивного отстаивания своих потребностей и границ, то есть технология осуществления деятельности по удовлетворению потребности в отношениях.
Некоторые подходы столь фундаментальны, что пронизывают все этапы терапевтического процесса.
Таким образом, предложенная модель не изобретает новые техники, но наделяет старые новым, более глубоким смыслом и местом в общей стратегии великой работы - работы по восстановлению нарушенной спирали человеческого развития.
Что дает эта синтетическая модель практикующему психотерапевту, стоящему лицом к лицу с уникальным страданием другого человека?
Прежде всего, она дает «навигационную карту». В хаосе клинической реальности, среди леса симптомов, защит, переносов и контрпереносов, терапевт часто чувствует себя заблудившимся. Модель спирали развития предлагает ему системные координаты. Он может задать себе вопросы: На каком витке спирали «застрял» мой клиент? Какая фундаментальная потребность фрустрирована? На каком именно этапе цикла (ориентировка, опредмечивание, деятельность) происходит сбой? Ответы на эти вопросы мгновенно проясняют клиническую картину и указывают направление для терапевтического вмешательства.
Эта карта избавляет терапевта от дилеммы «ортодоксия versus эклектизм». Он больше не должен с тоской смотреть на техники из «чужой» парадигмы, которые, как он интуитивно чувствует, могут помочь его клиенту. Модель предоставляет принцип обоснованной интеграции. Техника ментализации из психоанализа, поведенческий эксперимент из КПТ, работа с режимами из схема-терапии - все они находят свое законное место в зависимости от того, на коррекцию какого звена универсального процесса они направлены.
Более того, модель придает глубину и смысл самым рутинным терапевтическим взаимодействиям. Установление временных рамок - это не просто «сеттинг», а работа по удовлетворению потребности в Безопасности (Ур.I). Эмпатическое отражение чувств - это не просто «поддержка», а акт Отзеркаливания (Ур.II), рождающий самость. Столкновение с сопротивлением - это не досадная помеха, а возможность создать Оптимальную Фрустрацию (Ур.II) для перехода на новый уровень.
Возможно, самое важное следствие предлагаемого подхода лежит в этической плоскости. Медикализированный, нозоцентрический взгляд на психические страдания неявно несет в себе стигму: «с тобой что-то не так, ты болен». Такой взгляд, даже при самом гуманном отношении, невольно лишает пациента достоинства, превращая его в пассивный объект приложения врачебных или терапевтических усилий.
Модель спирали развития возвращает пациенту его субъектность и достоинство. Его симптом переосмысливается не как признак поломки, а как следствие незавершенного движения, героической, пусть и неудачной, попытки психики адаптироваться к невозможным условиям. Пограничная ярость - это искаженный крик о потребности в существовании. Нарциссическая грандиозность - щит, защищающий невыносимо уязвимое ядро самости. Зависимость - отчаянная попытка обрести волю, присвоив ее другому.
Понимание этой логики возвращает клиенту статус со-автора своей жизни, пусть и автора, писавшего до сих пор в жанре трагедии. Терапия становится не лечением, а совместным исследованием и восстановлением нарушенного процесса развития. Это сотрудничество двух равных в своем человеческом достоинстве субъектов, один из которых обладает экспертизой в навигации по спирали, а другой - экспертизой в собственном уникальном опыте.
Представьте себе младенца в первые недели жизни. Он еще не отделяет себя от окружающего пространства, не понимает причин и следствий. Его мир - это поток неконтролируемых ощущений: внезапный громкий звук, спазмы голода, мокрые пеленки, холод. В ответ на эти стимулы возникает нечто первичное и всеобъемлющее - паника. Это еще не страх чего-то конкретного, это тотальный ужас перед распадом, ощущение, что само существование находится под угрозой. Это и есть чистейшее проявление фундаментальной потребности в безопасности - первой и основной опоры, на которой будет строиться вся психическая жизнь.
Эта потребность - не абстракция, а внутренняя система навигации, чья единственная задача - найти во внешнем мире «объект спасения». Для младенца таким объектом является взрослый, чаще мать. Ее запах, тепло, биение сердца, убаюкивающий голос становятся тем самым «убежищем» (как называл это Джон Боулби), которое гасит панику. Как это происходит? Внутри ребенка зарождается смутное стремление к этому объекту. Он еще не может его назвать, но его тело и психика начинают действовать: он поворачивает голову на знакомый звук, ворочается, ищет, а затем - плачет. Этот плач - не каприз, это первое действие в его жизни, направленное на удовлетворение потребности. Это активный, хотя и примитивный, поиск связи.
В идеальном случае взрослый отзывается: берет на руки, кормит, укачивает. Происходит ключевое событие - опредмечивание. Расплывчатый ужас находит свой конкретный «адрес»: «спасение - вот в этих руках, в этом голосе». С этого момента потребность в безопасности становится направленной. Ее предмет - надежный внешний объект. Каждое последующее переживание тревоги будет теперь запускать не хаотичную панику, а целенаправленную деятельность: поиск взгляда матери, ползок к ней, протянутые руки. Успех этой деятельности приносит глубочайшее удовлетворение - мышечное расслабление, ровное дыхание, чувство умиротворения. Именно из миллионов таких микроциклов и складывается базовое доверие к миру (по Эриксону): бессознательное убеждение, что среда в принципе дружелюбна, а трудности преодолимы.
Теперь представим иной сценарий. Взрослый непредсказуем: то он ласков и внимателен, то раздражен и груб, то вовсе недоступен. Ориентировка ребенка дает сбой. Его внутренний «радар», сканирующий мир в поисках безопасности, не может зафиксировать стабильный сигнал. Угроза становится не локализованной, а фоновой, хронической. Это чувство - «что-то не так», постоянное подспудное беспокойство - взрослый человек, выросший из такого ребенка, часто носит в себе годами, не понимая его источника.
Что происходит с потребностью, которая не может найти свой истинный предмет? Она находит суррогат. Если спасение нельзя получить извне, его можно симулировать, взяв под абсолютный контроль все, что доступно. Так происходит патологическое опредмечивание: потребность в безопасности ищет и находит свой предмет в иллюзии тотального контроля. «Если я буду все предвидеть, все проверять и всем управлять, - говорит бессознательная логика, - я смогу предотвратить любую угрозу. Я буду в безопасности».
Это рождает новый, дефектный мотив всей деятельности: «Контролировать, чтобы выжить». И жизнь человека превращается в реализацию этого мотива.
Эта компенсаторная деятельность никогда не приводит к подлинному удовлетворению. Контроль над внешними обстоятельствами не может устранить внутреннюю, укорененную в детстве тревогу. Напротив, чем жестче контроль, тем сильнее страх его потерять, тем выше общая тревожность. Человек оказывается в ловушке: его защитный механизм и есть его главная тюрьма. Клинически этот путь часто оформляется в пограничное расстройство личности (где хаос чувств и отношений - прямое следствие ненадежного внутреннего убежища) или в генерализованное тревожное и избегающее расстройство, где мир как целое воспринимается как опасное место, которого лучше сторониться.
Эта потребность формирует и самый глубокий смысловой пласт личности. Для человека с фрустрированной безопасностью смысл жизни сужается до выживания и обороны. Его девизом может стать: «Мой смысл - быть сильным, чтобы никто не мог мне навредить» или «Главное - предвидеть все опасности». Это смыслы, обращенные не к росту и реализации, а к защите от предполагаемой угрозы. Работа психотерапевта с такой потребностью - это не просто обучение техникам релаксации. Это долгий и деликатный процесс совместного поиска нового, надежного объекта - которым сначала становится сам терапевт, а затем, через интроекцию, - собственная способность человека к саморегуляции и построению доверительных связей. Это попытка заново, уже во взрослом возрасте, выстроить то самое базовое доверие, дающее право не выживать, а жить.
Таким образом, потребность в безопасности - это не просто «желание спокойствия». Это первичный психологический инстинкт, который строит фундамент нашей личности. На прочном фундаменте можно возводить сложное и красивое здание. На шатком - только укреплять стены, превращая свою жизнь в крепость, больше похожую на каземат.
Представьте теперь того же младенца, но теперь его мир сотрясает не внешний шум, а внутренняя буря. Это не просто голод - это всепоглощающее, необъятное ощущение, что его тело разрывается на части. Или паника, которая сжимает легкие, не оставляя места для воздуха. Он не может назвать это, не может понять - он может только быть этим. Это сырой, необработанный аффект, психическая боль в ее чистейшем, «неприготовленном» виде. Его крик - это не призыв, а изгнание из себя непереносимого. И в этот момент рождается вторая витальная потребность - потребность в регуляции и заботе. Если потребность в безопасности ищет убежище, то эта потребность ищет алхимика - того, кто сможет принять этот психический яд и превратить его в нечто, что можно пережить.
Новорожденная психика не имеет инструментов для обработки таких интенсивных переживаний. Ее единственный способ справиться - проецировать этот хаос вовне, в того, кто рядом. Как писал Уилфред Бион, младенец извергает свои «бета-элементы» (неперевариваемые обломки опыта) в мать. Это не манипуляция, а инстинктивный акт передачи. Здоровая, «достаточно хорошая» мать (по Дональду Винникотту) совершает чудо контейнирования. Она не пугается, не злится, не отвергает этот ужас. Она берет его в себя, выдерживает, осмысляет и возвращает ребенку в преобразованном виде.
Вот как выглядит этот цикл в действии. Ребенок заходится в истерическом плаче от колик. Мать берет его на руки, качает, и своим спокойным, мелодичным голосом не просто убаюкивает, а называет происходящее: «Тебе больно, да? Животик скрутило. Это пройдет, я с тобой». В этот момент происходит опредмечивание. Первобытный ужас находит свой предмет не в исчезновении боли (это невозможно), а в альфа-функции Другого (по Биону) - в его способности придать хаосу форму и смысл. Мотивом становится: «Передать свое невыносимое состояние на переработку».
Это удовлетворяет потребность и, что критически важно, выполняет развивающую функцию. Ребенок не просто успокаивается. Он интроецирует (присваивает) сам процесс этой переработки. Через тысячи таких повторений у него формируется внутренняя структура - способность к саморегуляции. Он учится распознавать зарождение паники, называть ее («Я тревожусь»), находить внутренние опоры, чтобы ее смягчить. Так закладывается основа эмоционального интеллекта и психического здоровья.
А теперь - катастрофический сценарий. Взрослый (мать) сама подавлена, тревожна, или ее раздражает «слабость» ребенка. На его проекцию ужаса она отвечает не контейнированием, а контрпроекцией: собственной паникой («О боже, что с ним!»), гневом («Да замолчи ты!») или холодным игнорированием. Ориентировка ребенка терпит крах. Его сигнал бедствия, посланный в мир, возвращается к нему усиленным или разбивается о ледяную стену. Нужда в регуляции не находит своего предмета.
Тогда происходит патологическое опредмечивание. Если боль нельзя передать Другому для преобразования, от нее можно попытаться избавиться любой ценой. Потребность в регуляции извращается и находит предмет в действиях, направленных на немедленное, физическое уничтожение невыносимого чувства. Рождается дефектный мотив: «Уничтожить аффект, чтобы выжить».
И тогда жизнь становится войной с собственным внутренним миром:
Эта компенсаторная деятельность - это война на истощение. Она дает секундное облегчение, но не решает главного: психика так и не научается перерабатывать аффект. Она лишь наращивает арсенал для его подавления или побега. Клинически это кристаллизуется в ядре пограничного расстройства личности (где эмоциональные американские горки и импульсивность - прямое следствие отсутствия внутреннего контейнера), в диссоциативных расстройствах или в тяжелых зависимостях.
На глубинном смысловом уровне фрустрация этой потребности формирует трагическое убеждение: «Моё нутро опасно и непереносимо». Смыслом жизни становится контроль над этим внутренним монстром, его отрицание или бегство от него. «Мой смысл - никогда не чувствовать этой слабости», «Главное - держать себя в ежовых рукавицах».
Работа терапевта здесь - это построение того самого недостающего контейнера. Через терапевтические отношения пациент впервые передает свой невыносимый «сырой» ужас (стыд, ярость, панику) другому человеку и получает его обратно не в виде отвержения, а в виде спокойного, выдерживающего присутствия и слов, которые называют безымянное. «Да, то, что вы чувствуете, ужасно. И мы можем это вместе выдержать и понять». Это и есть процесс ментализации (Фонаги) - обучение языку для внутренних состояний. Постепенно, капля за каплей, внешний контейнер терапевта интроецируется, рождая долгожданную внутреннюю способность: быть для себя тем самым алхимиком, который превращает хаос в чувства, а боль - в часть своей истории, а не в её тюремщика.
Теперь представьте путешественника, впервые отправляющегося в неизведанные земли. Даже если он хорошо экипирован (удовлетворена потребность в безопасности) и обучен справляться с трудностями (сформирована саморегуляция), в его сердце живет знание: где-то есть точка возврата. Место, куда можно вернуться за советом, теплом и утешением, чтобы вновь обрести силы для странствий. Эта внутренняя карта с отметкой «родной дом» и есть суть потребности в надежной привязанности. Это не просто желание быть с кем-то - это глубинная, биологически запрограммированная система, которая ищет эмоциональный «тыл» для смелого полета в мир.
У младенца эта потребность проявляется не как реакция на голод или холод, а как сепарационная тревога - панический ужас в ответ на отсутствие самого носителя заботы. Его крик - это не просто сигнал о дискомфорте, а первичный зов связи, попытка восстановить разорванное эмоциональное поле. В здоровом сценарии фигура привязанности (чаще мать) отзывается - не просто удовлетворяя физические нужды, а подтверждая своим постоянным, предсказуемым присутствием: «Я здесь. Ты не один».
В этом отклике и происходит опредмечивание. Смутная тоска по связи обретает конкретный адрес - конкретного, эмоционально значимого Другого. Этот Другой становится тем, что Джон Боулби назвал «надежной базой». Мотивом деятельности ребенка (а позже и взрослого) становится поддержание близости - физической или эмоциональной - с этим объектом привязанности. Все его исследовательские порывы - отползти от матери, чтобы потрогать игрушку, - возможны только потому, что в поле зрения сохраняется этот психологический тыл. Удовлетворение потребности - это мгновенное снятие сепарационной тревоги в контакте: чувство глубокого успокоения, когда тебя обнимают, когда знакомый голос говорит: «Я с тобой».
Именно из миллионов таких циклов «исследование - возвращение к базе» формируется внутренняя рабочая модель (опять же Боулби) - устойчивое бессознательное убеждение: «Я достоин любви, а мир полон отзывчивых людей, к которым можно обратиться». Это фундамент для будущей социальности, доверия и способности строить глубокие отношения.
А теперь - травматический сценарий. Фигура привязанности непредсказуема: то ласкова, то холодна, то вовсе недоступна. Или, что еще страшнее, она сама является источником угрозы (как при дезорганизованной привязанности). Ориентировка ребенка терпит катастрофу. Его внутренний компас, который должен вести к безопасной гавани, начинает бешено вращаться. К кому идти? Можно ли доверять? Паника от разрыва связи не находит успокоения.
Происходит дефектное, амбивалентное опредмечивание. Потребность в надежной связи не исчезает, но ее предметом становится травматический объект - тот, кто одновременно является и источником страстно желаемой близости, и причиной боли. Это рождает два основных патологических мотива, которые могут сменять друг друга:
Эти компенсаторные стратегии - хаотический танец поиска и бегства. Он не приводит к удовлетворению, а лишь подтверждает исходную травму: близость ненадежна и опасна. В долгосрочной перспективе это кристаллизуется в тревожный (амбивалентный) или избегающий тип привязанности, которые лежат в основе Зависимого (тотальная потребность в заботе) и Шизоидного/Избегающего (тотальный уход от интимности) расстройств личности. В крайних формах депривации, как показал Рене Шпиц, это ведет к госпитализму - анаклитической депрессии и физической деградации младенца, лишенного эмоционального контакта.
На смысловом уровне фрустрация этой потребности окрашивает всю картину мира в цвета экзистенциального одиночества. Формируются глубинные убеждения: «Я не принадлежу этому миру», «Я чужой среди своих», «Моя судьба - быть одиноким». Человек может искать смысл в тотальной самостоятельности, отрицающей потребность в других, или в фанатичном слиянии с группой/идеей, пытаясь купить принадлежность ценой собственной идентичности.
Работа терапевта здесь - это прежде всего построение надежных, предсказуемых и безопасных терапевтических отношений. Они становятся живой лабораторией, где паттерны «прилипания» или избегания проявляются в реальном времени и могут быть осмыслены. Терапевт, оставаясь эмоционально доступным, но профессионально соблюдающим границы, сам становится новой, более здоровой «надежной базой». Через этот опыт пациент медленно, шаг за шагом, интроецирует новую модель: близость может быть одновременно и безопасной, и свободной; можно быть связанным с другим, не теряя себя. Это рождение подлинного чувства принадлежности - не как отчаянной потребности, а как тихой радости от знания, что в этом мире для тебя есть место.
Представьте человека, впервые оказавшегося в абсолютно пустой комнате, стены которой не отражают ни света, ни тени. Он машет рукой, кричит, танцует - но пространство не возвращает ему ни малейшего признака его существования. Постепенно его движения замедляются, а внутри рождается леденящий вопрос: «А есть ли я на самом деле?» Это и есть метафора потребности в признании и отзеркаливании - фундаментальной жажды не просто быть увиденным, а быть утвержденным в самом факте своего существования через эмоциональный отклик Другого. Если привязанность дает тыл, то признание дает бытие.
У младенца эта потребность проявляется в его первичной, неконтролируемой жизненности. Он тянется к блестящему предмету, издает радостный лепет, строит гримасу - и тут же поворачивается к матери. Он ищет не одобрения, а отражения. Его внутренний вопрос: «Ты видишь это во мне? Ты видишь, как я есть?». Здоровая, эмоционально доступная мать становится тем самым психическим зеркалом, о котором писал Дональд Винникотт. Она ловит его взгляд, улыбается в ответ его улыбке, воркует в ответ на его лепет. «Ах, ты радуешься!», «О, как ты это сделал!» - говорит ее лицо.
В этом обмене и происходит опредмечивание. Смутное стремление быть подтвержденным находит свой предмет в отзеркаливающем отклике значимого Другого. Мотивом становится: «Проявить себя, чтобы увидеть свое отражение в другом». Удовлетворение потребности - это мощное, почти физическое переживание: «Я есть! И мое существование - хорошо». Это не гордость, а более глубокое чувство онтологической укорененности. Из тысячи таких актов отзеркаливания кристаллизуется ядро здоровой самости (по Хайнцу Кохуту) - устойчивое, ценностное ощущение собственного «Я», способного быть источником инициативы и радости.
Теперь - трагический сценарий. «Зеркало» - лицо матери - пустое, отстраненное, погруженное в свою депрессию. Или, что еще коварнее, оно искажено: отражает не ребенка, а собственные ожидания и проекции («Улыбнись для мамы!», «Не плачь, ты же мужчина!»). Ориентировка ребенка терпит катастрофу. Его спонтанный жест наталкивается не на отражение, а на стену равнодушия или на чужой, навязанный образ. Нужда в подтверждении своего бытия не находит аутентичного предмета.
Тогда происходит грандиозное, компенсаторное опредмечивание. Если нельзя получить подтверждение своего простого, реального «Я», психика строит «Я» грандиозное, исключительное, которое, как ей кажется, невозможно проигнорировать. Потребность в признании извращается и находит предмет в постоянном потоке внешнего восхищения, статуса или власти над другими. Рождается дефектный мотив: «Добиваться совершенства и превосходства, чтобы наконец доказать, что я существую».
И жизнь превращается в бесконечный, изнурительный спектакль:
Эта деятельность - погоня за миражом. Внешнее восхищение дает лишь кратковременный призрачный отсвет, за которым тут же проступает внутренняя пустота. Подлинное самоуважение, рождающееся из принятия, невозможно. Клинически этот путь ведет прямо к нарциссическому расстройству личности с его циклом между фантазиями о грандиозности и приступами опустошающего стыда.
На смысловом уровне фрустрация этой потребности отравляет самые основы мировоззрения. Формируется глубинное, часто неосознаваемое убеждение: «Мое обычное „Я“ недостойно существования». Весь смысл жизни сужается до одной задачи: «Стать достаточно идеальным, чтобы заслужить право быть». Смыслы вращаются вокруг достижений, статуса, признания - не как радостной самореализации, а как отчаянного выкупа за место под солнцем.
Работа терапевта здесь - это прежде всего становление новым, принимающим зеркалом. Терапевт отражает не только сильные, но и слабые, уязвимые, «стыдные» части пациента - не с осуждением, а с любопытством и принятием. «Да, я вижу вашу боль. Да, я вижу ваш гнев. Да, я вижу вашу неуверенность. И вы все еще здесь, с этим можно быть». Это медленный процесс легитимации реального «Я». Через постоянный, эмпатический отклик (то самое «ограниченное возрождение» Кохута) пациент начинает интроецировать эту способность к самопринятию. Грандиозная конструкция по кирпичику замещается более прочным, пусть и менее блестящим, фундаментом собственной ценности, не зависящей от оваций. Это рождение подлинного смысла, который звучит не как «Я должен блистать, чтобы быть», а как «Я имею право быть таким, какой я есть, и в этом уже есть ценность».
Представьте себе молодое растение, тянущееся к свету. Его рост - это не просто биологический процесс, а первичный акт воли, стремление занять свое уникальное место в пространстве, утвердить свое существование не через связь с почвой, а через движение от нее. Эта внутренняя сила, эта тяга к эффективному действию и есть суть потребности в автономии и компетентности. Если предыдущие потребности создавали безопасный «контейнер» для существования, то эта потребность наполняет его собственным, волевым содержанием. Это жажда быть не просто объектом заботы, а субъектом, причиной изменений в своем мире.
У ребенка, чьи витальные нужды относительно удовлетворены, эта потребность заявляет о себе властно и радостно. Это не просто желание переместить предмет - это импульс к освоению реальности. Он тянется к ложке, настойчиво отталкивает руку взрослого, пытаясь надеть носки, упрямо строит и ломает башню из кубиков. В этих действиях нет непослушания - есть исследование границы между «Я» и «не-Я». Здоровая среда, описанная Выготским как «зона ближайшего развития», позволяет этому импульсу найти свой предмет: доступную, но вызывающую задачу.
В момент, когда ребенок, сосредоточенно смяв бумагу, кричит: «Я сам сделал!», происходит опредмечивание. Внутренняя сила находит свое воплощение не просто в предмете (бумажном шаре), а в переживании личной эффективности. Предметом потребности становится доступный для освоения фрагмент реальности, а мотивом - «Сделать самому и добиться результата». Удовлетворение - это яркая вспышка «Я-могущества» (по Эриксону), чувство компетентности и глубокой радости от того, что твое действие оставило след в мире. Из этих моментов складывается стержень волевой личности, способной ставить цели и чувствовать себя автором своей жизни.
Теперь представим иную среду. Гиперопекающая, тревожная мать, которая вскрикивает: «Не лезь, упадешь!», «Дай я сделаю - ты не умеешь!». Или критикующий, перфекционистский отец, для которого детская попытка - лишь повод указать на ошибку. Ориентировка ребенка искажается. Его естественный поиск «зоны ближайшего развития» наталкивается либо на непреодолимую стену запретов, либо на обесценивающую оценку. Импульс к автономии не находит здорового выхода.
Тогда происходит деструктивное опредмечивание. Потребность в самостоятельности и эффективности, не находя адекватного предмета, извращается. Она может пойти одним из двух путей, рождая противоположные, но одинаково патологические мотивы:
Эти паттерны уродуют взрослую жизнь. Первый путь ведет к зависимому расстройству личности: тотальной нерешительности, страху одиночества, неспособности взять на себя ответственность. Второй - к пассивно-агрессивному поведению и хроническому самосаботажу: человек как будто соглашается, но исподволь все разрушает, бессознательно утверждая свою власть через неудачу. В обоих случаях подлинное переживание компетентности и авторства недостижимо. Человек либо живет чужой жизнью, либо ведет партизанскую войну против самого себя и окружающих, никогда не испытывая радости от созидания.
На смысловом уровне фрустрация этой потребности искажает само понимание свободы и эффективности. Формируются глубинные нарративы: «Я - пешка в чужой игре», «Мои желания не имеют значения» или «Весь мир - тюрьма, которую нужно разрушить». Смысл жизни сводится либо к поиску сильного «руководителя», либо к тотальному, часто саморазрушительному противостоянию любым правилам. Отсутствует центральный для здоровой личности опыт: «Я - творец своей судьбы».
Работа терапевта здесь - это постепенное, дозированное расширение «зоны суверенитета». Терапевт сознательно занимает позицию поддерживающего фасилитатора, а не директора или критика. Он передает пациенту право выбора даже в мелочах («На какую тему сегодня поговорим?»), помогает разбить глобальные страшные задачи на маленькие, посильные шаги, и - что критически важно - чествует любой акт самостоятельного выбора и усилия, а не только результат. Через этот опыт пациент заново учится распознавать свои истинные желания (коррекция ориентировки), находить для них реалистичные способы достижения (коррекция опредмечивания) и, наконец, чувствовать давно забытый вкус подлинной, небунтующей свободы и личной эффективности. Это рождение смысла, основанного не на слиянии или разрушении, а на созидательном авторстве собственной жизни.
Представьте себе человека, оказавшегося в комнате, стены которой увешаны разными зеркалами. В одном отражении он видит себя ребенком, в другом - усталым работником, в третьем - веселым другом, в четвертом - кем-то чужим и незнакомым. Он мечется от одного отражения к другому, и постепенно нарастает панический вопрос: «А где же я настоящий? Что связывает все эти образы в одно целое?» Эта мучительная работа по сборке разрозненных ролей, воспоминаний и ценностей в непротиворечивую историю и есть потребность в идентичности (самости). Если автономия - это мускулатура воли, то идентичность - это скелет личности, внутренний каркас, который отвечает на вопрос «Кто я?» не списком фактов, а чувством непрерывности и цельности своего бытия во времени.
В подростковом возрасте эта потребность заявляет о себе с силой бури - это знаменитый кризис идентичности (Эриксон). Юноша примеряет на себя маску бунтаря, философа, спортсмена; он яростно отстаивает одни ценности и так же яростно отвергает другие. Это не просто капризы - это исследовательская деятельность высшего порядка. Его «ориентировка» сканирует мир в поисках ответа: «В каких идеях, группах, делах я чувствую себя собой? Где мое отражение не вызывает внутреннего протеста?».
Когда такой поиск находит резонанс - в глубокой беседе, в увлечении наукой, в служении делу, - происходит опредмечивание. Смутная потребность в цельности находит свой предмет в интегрирующем нарративе или роли. Это может быть «Я - будущий врач», «Я - защитник природы», «Я - человек, ценящий искренность выше успеха». Этот нарратив становится мотивом, организующим множество других действий, придающим им смысл. Удовлетворение - это не разовая победа, а состояние аутентичности (Роджерс) или конгруэнтности - когда слова, поступки и внутренние чувства перестают противоречить друг другу. Из этого рождается та самая когерентная Самость (Кохут [29, 30]) - внутренний стержень, позволяющий выдерживать жизненные штормы, не теряя себя.
Теперь - сценарий краха. Среда не предоставляет «пробного пространства». Семья жестко диктует единственный сценарий («Ты должен быть юристом, как все в нашем роду»), или, наоборот, ребенок сталкивается с настолько противоречивыми посланиями («Будь лучшим!» и «Не высовывайся!»), что любая целостность рассыпается. Ориентировка терпит поражение. Вместо поиска своего голоса начинается паническое сканирование в поисках любого голоса, который можно заимствовать, чтобы заполнить пустоту.
Происходит диффузное, фрагментарное опредмечивание. Потребность в идентичности не находит единого стержня, поэтому ее предметом становятся ситуативные, чужие роли и идеи. Человек примеряет маски, как костюмы, легко и быстро сменяя одну на другую в зависимости от окружения. Сегодня он - ярый последователь одной идеологии, завтра - ее противник. Его мнения, вкусы, даже манера речи могут кардинально меняться. Рождается не мотив, а мотивационная сумятица. Его действия лишены смыслообразующего стержня, они реактивны и ситуативны.
Жизнь такого человека напоминает калейдоскоп: яркие, но бессвязные осколки, которые никогда не сложатся в цельный рисунок. Глубокие отношения невозможны, потому что партнер никогда не знает, с кем имеет дело. Карьера скачет от одной сферы к другой. Внутри царит экзистенциальная растерянность и чувство фальши: «Я живу не своей жизнью». Клинически это ядерная характеристика пограничного расстройства личности (где «диффузная идентичность» - один из ключевых критериев) и расстройств шизоидного/шизотипического спектра, где разобщенность с миром и самим собой достигает крайних форм.
На смысловом уровне фрустрация этой потребности приводит к краху самой возможности иметь устойчивый смысл. Человек не может ответить на вопрос «Кто я?», а значит, и на вопрос «Ради чего я живу?». Внутренний нарратив распадается на набор несвязанных эпизодов. Смысл, если он и провозглашается, оказывается заимствованным, конъюнктурным - это чужая философия, модное увлечение, фанатичная привязанность к группе, дающая иллюзию принадлежности и определенности. Глубинное убеждение звучит так: «Во мне нет ничего своего, настоящего. Я - пустота».
Работа терапевта здесь - это со-творение недостающего жизненного нарратива. Это не поиск «готового себя», а медленное сплетение связной истории из разрозненных и часто болезненных фрагментов опыта. Терапевт помогает пациенту увидеть не случайный набор событий, а логику его собственного пути: как детские стратегии выживания повлияли на взрослые выборы, где в его истории были проблески подлинных чувств и ценностей. Через этот процесс осмысления и наименования разрозненные части самости начинают вступать в диалог, а не враждовать. Человек учится не выбирать одну маску, а интегрировать разные свои аспекты в более сложную и объемную целостность. Это рождение не жесткой, а гибкой и подлинной идентичности, смысл которой не в том, чтобы «быть кем-то», а в том, чтобы непрерывно становиться собой, принимая многогранность и противоречивость собственного существования.
Представьте себе музыканта, впервые исполнившего сложную, глубоко личную мелодию. Он играл ее много раз в пустой комнате, и звук, отражаясь от стен, возвращался к нему пустым эхом. Но вот он выходит на сцену, и в момент, когда последняя нота затихает, наступает не просто тишина, а напряженное, живое молчание, а затем - не гром аплодисментов, а тихий, общий вздох аудитории, которая поняла. В этот миг он чувствует не оценку, а нечто большее: разделенное переживание. Это и есть суть потребности в принадлежности, принятии и любви - потребности не в спасении (безопасность) и не в отражении (признание), а во встрече и резонансе. Это поиск не «тыла», а со-бытия, желание обнаружить, что твое внутреннее пространство не является изолированной камерой, что в мире существуют другие, с кем можно разделить самую суть пережитого.
Эта потребность расцветает на уже сформированном фундаменте безопасности и самости. Ее проявление - это не паническая сепарационная тревога, а тоскливая печаль одиночества, ощущение, что самые яркие краски мира тускнеют, когда некому показать закат. Ориентировка здесь приобретает социально-творческий характер: человек сканирует окружение не на предмет угроз или оценки, а в поисках созвучия - схожего чувства юмора, общих ценностей, взаимного интереса. Это не поиск зеркала, а поиск со-автора.
Когда встреча происходит - в дружеском разговоре, где мысли летают, как мяч, в совместном деле, в любовном взгляде, - происходит опредмечивание. Потребность в связи находит свой предмет в конкретном другом человеке или группе, с которыми возникает взаимная эмоциональная связь. Мотивом становится не «получить», а «строить и делиться». Удовлетворение - это не снятие тревоги, а сложное, теплое чувство «мы», описанное Адлером как «социальное чувство» (Gemeinschaftsgefühl) - переживание глубокой укорененности в человеческом сообществе, уверенность, что ты значим для других таким, какой ты есть.
Травматический сценарий здесь - не отвержение, а хроническая невстреча. Человек может быть окружен людьми, даже формально принят, но оставаться в глубоком экзистенциальном одиночестве. Его ориентировка искажается постоянным страхом, что его подлинное «Я» окажется непонятым, скучным, недостойным близости. Он сканирует лица, но видит только потенциальных судей.
Происходит голодное, отчаянное опредмечивание. Потребность в принадлежности, не находя здорового взаимного предмета, прилепляется к любому подобию связи. Это может принимать две формы:
Эта компенсаторная деятельность лишь углубляет пропасть. Суетливая социальность истощает и оставляет ощущение фальши. Зависимые отношения душат партнера и подтверждают страх, что тебя самого, без этой отчаянной хватки, любить невозможно. Клинически это может оформляться в зависимое расстройство личности или в хроническую социальную тревожность, где любое взаимодействие окрашено страхом разоблачения и отвержения.
На смысловом уровне фрустрация этой потребности искажает понимание любви и общности. Формируется ядерное убеждение: «Я по своей сути одинок; моя настоящая самость непригодна для близких связей». Смысл отношений сводится не к совместному росту, а к получению подтверждения своего существования через другого. Смысл жизни может заключаться в навязчивом «быть как все» или, наоборот, в гордом «мне никто не нужен», что является лишь оборотной стороной той же медали неутоленной жажды связи.
Работа терапевта здесь - это создание пространства для подлинной, непанической встречи. Терапевтические отношения сами по себе становятся первой моделью связи, где можно быть уязвимым, не боясь поглощения или отвержения. Терапевт помогает пациенту не просто «найти друзей», а перестроить внутреннюю ориентировку: научиться распознавать не страх одиночества, а истинное желание близости; отличать созвучие ценностей и интересов от простой доступности. Это медленный процесс формирования способности к взаимности - умения не только брать поддержку, но и предлагать ее, не только говорить, но и слушать, видя в другом отдельного, равноправного со-участника жизни. Это рождение смысла, который звучит не как «Я нуждаюсь в тебе, чтобы существовать», а как «Мое существование обретает новые краски и глубину, когда я делюсь им с тобой». Изживается экзистенциальный холод одиночества, и человек открывает, что его внутренняя мелодия может стать частью более широкой, гармоничной симфонии человеческих связей.
Представьте себе мастера, годами оттачивающего своё искусство в тишине мастерской. Он знает вес инструмента в руке, видит изъян в казалось бы безупречном материале, чувствует момент, когда работа обретает душу. Но однажды он выносит своё творение на суд города. Его охватывает не страх, а напряжённое, ясное ожидание: станет ли видимым для других тот внутренний масштаб и значимость, которые он вложил в своё дело? Эта жажда не просто оценки, а признания равными, подтверждения, что твоё мастерство, твой вклад, твоё «Я» имеют вес в общей системе ценностей, и есть потребность в самоуважении и признании (статусе). Это не голод по отзеркаливанию («я есть»), а голод по значимости («я не просто есть - я сто́ю»).
Эта социальная по своей природе потребность строится на фундаменте автономии и идентичности. Её здоровая реализация начинается с внутренней ориентировки: человек оценивает свои реальные силы, способности и достижения. Он задаёт себе вопрос не «Что подумают?», а «Чего я могу и хочу достичь в той сфере, которая для меня значима?». Предметом поиска становится не абстрактная слава, а конкретный, социально-значимый результат или статус, соответствующий его внутреннему эталону - научное открытие, мастерски исполненный проект, уважение коллег, спортивная победа.
Когда цель достигнута и признание (внешнее или глубоко интроецированное внутреннее) получено, происходит опредмечивание. Потребность в значимости находит свой предмет в осязаемом свидетельстве ценности. Это рождает мощное, гордое чувство самоуважения - не надменности, а спокойной уверенности в собственных силах и праве занимать своё место. Как отмечал Маслоу, это фундамент, на котором только и возможна подлинная самоактуализация. Удовлетворение здесь - это не эйфория, а глубокое чувство «я могущий», расширяющее границы личной свободы и ответственности.
Травма этой потребности происходит в среде, где ценность ребёнка условна и контингентна. Любовь и внимание даются не просто так, а за «пятёрки», за послушание, за соответствие жёсткому идеалу. Ориентировка катастрофически искажается: внутренний компас, который должен указывать на собственные интересы и силы, ломается и начинает ориентироваться исключительно на внешние маркеры одобрения. Ребёнок учится сканировать мир не на вопрос «Что я люблю?», а на вопрос «За что меня будут любить?».
Происходит невротическое, зависимое опредмечивание. Потребность в самоуважении не находит опоры внутри, поэтому её предметом становятся хрупкие, внешние атрибуты статуса, которые нужно постоянно добывать и демонстрировать: лайки, должности, дорогие вещи, публичные похвалы. Рождается дефектный мотив: «Доказать свою ценность любой ценой, чтобы наконец почувствовать себя в безопасности». Развивается один из двух патологических сценариев:
Оба пути ведут в экзистенциальный тупик. Самоуважение, основанное на внешних атрибутах, - это замок из песка, который нужно постоянно защищать от волн чужих мнений. Внутри остаётся тревожная пустота или гнетущее чувство собственной неадекватности.
На смысловом уровне фрустрация этой потребности создаёт мир, разделённый на победителей и неудачников, где ценность человека сводится к его социальному «рейтингу». Глубинный нарратив звучит так: «Моё существование оправдано только моими достижениями. Без них я - ничто». Смысл жизни сужается до непрерывного доказательства: себе и другим, что ты не зря занимаешь место под солнцем. Отдых, простая радость бытия становятся невозможными - они воспринимаются как крамольная трата ресурсов, которые должны быть вложены в гонку за значимостью.
Работа терапевта здесь - это реконструкция внутренней системы координат. Задача - не отвратить человека от достижений, а помочь ему сместить источник самоуважения с внешних атрибутов на внутренние процессы. Это делается через:
Через это вызревает подлинное, устойчивое самоуважение - не как надменная уверенность в своём превосходстве, а как тихая убеждённость в своём праве быть, ошибаться, учиться и вносить свой уникальный, пусть и скромный, вклад в общий мир. Это рождение смысла, который звучит не как «Я должен побеждать, чтобы жить», а как «Я живу, и в самой этой жизни, проживаемой осознанно и умело, уже есть достоинство и ценность».
Представьте мореплавателя, который в совершенстве изучил своё судно, нанёс на карту все берега, научился предсказывать штормы и ловить попутный ветер. Он достигает любой цели, которую себе поставит. Но однажды, посреди идеального штиля, он опускает весла и замирает, охваченный вопросом, от которого некуда плыть: «А зачем? Куда и, главное, ради чего я плыву?» Эта тоска не по конкретной гавани, а по направлению самого плавания, по значению пути перед лицом бескрайнего океана бытия - и есть суть потребности в смысле, целостности и трансценденции. Это не потребность в чём-то, что можно иметь, а потребность в том, ради чего стоит быть.
Эта вершинная потребность (по Маслоу - потребность в трансценденции) актуализируется на основе удовлетворённых нужд более низкого уровня. Её проявление - это не боль и не голод, а экзистенциальная тоска, чувство абсурдности повседневной суеты, «экзистенциальный вакуум» (Виктор Франкл). Человек, чьи базовые нужды удовлетворены, может быть успешен и окружён близкими, но при этом чувствовать глухую пустоту, вопрос: «Ради чего все это?».
Здоровая ориентировка здесь - это самый масштабный поиск, выходящий за пределы личного «Я». Она сканирует не социальное поле, а пространство культуры, природы, духовного опыта и вечных вопросов. Человек ищет ответ не в себе и не в других, а в чём-то, что больше его самого: в служении идее, в творчестве, в познании законов мироздания, в любви к человечеству, в ощущении связи с природой или с трансцендентным.
Когда такой поиск находит отклик, происходит уникальное опредмечивание. Потребность в смысле находит свой предмет в сверхличностной ценности, деле или связи. Это не конкретный объект, а направление, вектор, служение. Мотивом становится не «иметь» или «быть признанным», а «быть причастным», «служить», «воплощать». Удовлетворение этой потребности - это не снятие напряжения, а состояние глубокой осмысленности, внутренней целостности и «со-причастности» чему-то значительному. Как писал Франкл, это сдвиг с вопроса «Что я жду от жизни?» на вопрос «Что жизнь ждёт от меня?». Это переживание себя не как изолированного индивида, а как части целого, наделённой уникальной ответственностью.
Травма этой потребности возникает не из-за дефицита любви или безопасности, а из-за крушения или изначального отсутствия «горизонта смысла». Это может быть столкновение с несправедливой смертью близкого, крах жизненной идеологии, воспитание в среде циничного прагматизма, где высшей ценностью объявляется лишь личная выгода. Ориентировка теряет горизонт. Внутренний поиск, не находя ничего, во что можно было бы верить, что стоило бы любить больше себя, упирается в стену абсурда.
Происходит трагическое или суррогатное опредмечивание. Потребность в смысле, как мощный поток, не найдя здорового русла, либо иссякает, либо прорывает дамбу, заполняя всё подряд. Возникают два основных патологических сценария:
Оба пути - это бегство от экзистенциальной свободы и ответственности за поиск собственного, уникального ответа. Они ведут либо к духовному омертвению, либо к тотальному подчинению, но не к подлинной целостности.
На смысловом уровне фрустрация этой потребности разрушает саму возможность строить связную жизненную историю. Глубинный нарратив звучит так: «Всё в конечном счёте бессмысленно. Жизнь - это абсурдная случайность, не ведущая никуда». Или, в случае псевдосмысла: «Единственный смысл - в беспрекословном служении (идее, лидеру, успеху), всё остальное - заблуждение». В первом случае человек отказывается от авторства своей жизни, во втором - добровольно отдаёт его другому.
Работа терапевта с этой потребностью - самая сложная и деликатная. Это не коррекция поведения, а сопровождение в экзистенциальном поиске. Терапевт не может дать клиенту смысл, но может создать условия для его обнаружения:
Через это рождается не догма, а живой, дышащий смысл - не как статичный ответ, а как непрерывный диалог человека с миром. Это обретение не конечной истины, а внутреннего компаса, который позволяет идти сквозь неизбежные страдания и абсурд, не теряя ощущения направления и достоинства своего пути. Человек обнаруживает, что смысл - это не точка назначения на карте, а качество самого плавания, когда каждый гребок совершается с полной отдачей и пониманием, ради чего подняты паруса.
Представьте ребёнка, который, забыв об игрушках и правилах, кружится под дождём просто потому, что капли щекочут лицо, а лужи так звонко шлёпаются. В этом движении нет цели добраться куда-то, нет желания что-то доказать - есть только чистое, живое выражение радости бытия. Это неконтролируемое, естественное проявление внутреннего импульса и есть суть потребности в спонтанности, игре и творчестве. Это не потребность в чём-то недостающем, а потребность в высвобождении избытка жизни, в том, чтобы внутренний мир, со всеми его красками, формами и чувствами, мог свободно и безопасно коснуться мира внешнего.
В отличие от потребностей, движимых дефицитом (безопасность, признание), эта потребность питается избытком жизненной силы. Её проявление - это не тревога, а «зуд» творчества, скука от рутины, томление по новизне или внезапный, ничем не спровоцированный порыв что-то изменить, выразить, создать. Это голос подлинного «Я» (True Self, по Дональду Винникотту), которое хочет быть услышанным не в ответ на внешний запрос, а просто потому, что оно существует.
Здоровая ориентировка здесь - это не поиск предмета для утоления голода, а поиск «потенциального пространства» - той самой безопасной территории между внутренней реальностью и внешним миром, где можно экспериментировать без страха оценки или катастрофических последствий. Ребёнок сканирует среду не с вопросом «Что мне нужно?», а с вопросом «Во что бы мне поиграть? Что можно сотворить из этого?».
Когда такое пространство находится (песочница, чистый лист, доверительные отношения), происходит уникальное опредмечивание. Потребность в самовыражении находит свой предмет в самом процессе игры или творчества. Здесь классическая цепочка «мотив → цель» переворачивается. Сначала возникает спонтанный импульс («Хочу рисовать!»), и только в самом процессе мазков рождается цель («О, это начинает быть похоже на лес!»). Мотив здесь - не достижение, а самовыражение и переживание свободы.
Удовлетворение - это состояние полной поглощённости процессом («поток»), когда время останавливается, а на смену ему приходит радость от самого акта выражения и удивление перед своим собственным творением. Как писал Винникотт, именно в этом пространстве игры рождается и укрепляется подлинное, творческое «Я», способное гибко и живо реагировать на мир.
Травма этой потребности возникает в среде, где спонтанность опасна. Это мир, где за непредсказуемую шалость следует жестокое наказание, где от ребёнка ждут только «серьёзности» и соответствия правилам, где его творческий порыв встречают фразой: «Отложи эту ерунду, займись делом». Ориентировка деформируется: ребёнок учится сканировать окружение не на предмет возможностей для игры, а на предмет угроз за неподчинение ожиданиям.
Происходит трагическое замещение. Потребность в спонтанном самовыражении не исчезает, но её здоровый предмет (процесс игры) подменяется суррогатом - ригидным соответствием. Чтобы выжить, ребёнок строит «ложное Я» - удобную, предсказуемую маску, которая говорит, чувствует и действует так, «как надо». Подлинные импульсы вытесняются, и мир сужается до коридора разрешённых сценариев.
Взрослая жизнь такого человека окрашена в цвета скуки, рутины и внутренней пустоты. Это может проявляться как:
Человек функционирует, но не живёт. Он может быть успешен, но лишён радости и лёгкости бытия. Его мир стабилен, но непереносимо скучен.
На смысловом уровне фрустрация этой потребности создаёт мир, лишённый волшебства и возможности чуда. Глубинный нарратив звучит так: «Жизнь - это серьёзный экзамен, который нужно сдать по всем правилам. Спонтанность, игра и «бесполезное» творчество - это роскошь для бездельников или признак незрелости». Смысл существования сводится к безупречному выполнению предписанной роли. В такой парадигме смех, импровизация и мечтательность становятся подозрительными, а сама жизнь превращается в хорошо отрепетированную, но безрадостную пьесу.
Работа терапевта с этой потребностью - это, по сути, реанимация «внутреннего ребёнка» и строительство заповедника для спонтанности. Это происходит через:
Через это постепенно оживает способность удивляться себе и миру. Человек открывает, что спонтанность - это не хаос, а высшая форма порядка - порядок живой, дышащей, развивающейся системы. Он учится не просто функционировать в мире, а играть с ним, находя в этом игру источник постоянного обновления, гибкости и глубокой, ничем не обусловленной радости. Это рождение смысла, который звучит не как «Я должен соответствовать», а как «Я имею право быть живым, непредсказуемым и творческим существом, и в этом - сама суть моего бытия».
375 29 766-06-18
mirashnichenka@gmail.com